Стерилизатор

22 сентября 2027 года Военный отдел. Классификатор «А» Руководителю Конфликтной группы Службы Безопасности Канал «S»

Шифр — пакет 3-24-24

21 сентября сего года руководитель Международной клинической службы института генетики, профессор — Никонов Валерий Николаевич 1982 года рождения не явился на службу. В связи с проверкой по отсутствию Никонова В. Н., было установлено: — Никонов В. Н. вышел из дома в 7 часов 02 минуты 21. 09. 2027 года, в сопровождении супруги и дочери. Сев в автомобиль и сам, управляя им, он выехал в сторону генетического центра. Супруга и дочь обратившись в Службу Безопасности института после того как выяснилось, что Никонов на службу не явился, объяснили, что высадив их возле торгового центра, профессор отправился на работу, но в институт к назначенному часу не прибыл, и до настоящего времени его местонахождение не установлено. Телефон и мини-таймер с личным кодом на запросы не отвечает, в связи, с чем напрашивается вывод, что Никонов был либо похищен, либо убит. В лаборатории приостановлены все исследования специальной программы Правительства, которой руководил лично Никонов, и которая из-за сверх срочности должна была быть сдана через 5 дней. Отсюда вывод, что Никонов не мог без причины, оставить службу, не мотивировав свое отсутствие. У руководства института так же есть все основания полагать, что внезапным исчезновением Никонова может, является причина, касательно его последнего исследования. Однако, по истечению суток, установить где, когда, и в какое время исчез Никонов — невозможно. Так же не установлено, встречался ли он с кем-нибудь после того, как остался в автомобиле один. Охранная служба, выделенная Никонову в его личное распоряжение, не сопровождает профессора и не охраняет его и его семью дома, так же не сопровождает ни на работу, ни с работы по личному требованию Никонова. Агенты службы работают с профессором лишь на выездах, при личных встречах, деловых совещаниях как в официальной так и не официальной обстановке. И соответственно не могли контролировать маршрут Никонова, утром 21. 09. 2027 года. В связи с создавшейся острой ситуацией, и имея все основания полагать, что профессор Никонов является либо заложником группы террористов, либо похищен с целью выкупа, возможно, убит: — Просим Вашего разрешения на введение режима чрезвычайной ситуации, а так же содействия в поисках Никонова, так как программа исследований, начатая профессором и на данный момент доведенная до своего фактического завершения, является сверхсекретной государственной тайной, и контролируется лично Президентом. Без личного присутствия Никонова, завершение программы не представляется возможным, так как только он владеет ее полными данными и всеми формулами, включая завершающий ключевой биоблок и коды его введения. Все указания и распоряжения в связи с их секретностью, принимаем по Классификатору «А», Канал «S». Руководитель службы безопасности института генетики, полковник Талич К. П. (8 часов 00 минут) 22. 09. 2027 г. * * * В гостиной горел яркий свет, шторы были задернуты, так что со стороны казалось, будто в доме за ужином собралась счастливая семья после трудового дня. В остальной части дом был погружен в темноту, лишь окна гостиной и кухни давали неяркий свет из-за зашторенных окон. Однако никто не мог и подозревать, что кроется за этими шторами. Ни одному случайному прохожему не могла прийти в голову мысль о том, что связано с этим домом. О том, что скоро этот мягкий, льющийся свет превратится в кроваво-красный, что мир взорвется оглушительным грохотом смерти тех, кто поддержит все то, что выйдет на экраны, тех, кто станут обвинителями, сторонними участниками детского суда, суда над миром, вернее над его сильнейшими обитателями. Не шутливого, не наигранного, не наивного, а холодного и жестокого, где нет снисхождения, нет пощады и нет слез. Потому что они выплакали эти слезы, и даже если они появляются в этих детских глазах, в которых навсегда застыла, прижилась, приютилась боль, не исчезающая даже во время улыбки, то улыбаются и смеются лишь губы, а глаза молчат. Лишенные будущего, они горят алчным огнем возмездия. Не за себя, а за тех, чьи глаза еще умеют смеяться, и то, лишь тогда, когда их никто не видит, лишь тогда, когда сердце, трогает своею горячею рукою — любовь. Все еще умеющие любить друг друга, эти дети, обреченные на смерть, сидели сейчас в гостиной Ольгиного дома и подводили итог прошедшего дня. — Я достал все необходимое, — говорил Ромка, дымя как паровоз сигарету за сигаретой и глотая ароматный, обжигающий кофе, — камеру, мониторы, излучатели, студийное оборудование. В общем, все в полном комплекте, что позволит нам, вклинится в работу телестудий и заблокировать наш выброс из эфира, но не более чем на два-три часа. Именно столько времени им понадобится, чтобы вернуть работу студий в нормальный режим и перекодировать доступы к спутниковой связи. Что же касается нашей безопасности, я могу ее гарантировать, но как вы понимаете, на каждый клин есть свой топор. У каждой студии есть свой внештатный программер, которому они платят, и держат его на подобного рода экстремальные случаи. И не только у студий, но и у силовиков так же имеются свои программеры. А мы, немного ни мало, замахнулись на самое первое из них. А у них в штате такие спецы, что гарантировать абсолютную безопасность я не могу и не стану. Я, конечно, поставлю такой мощный заслон, что его не скоро можно будет сломать — это моя собственная разработка, аналогов нет, — но почем мне знать, что есть в арсенале моих конкурентов? Сегодня утром, я, конечно, кое-что вынюхал, но этого может быть недостаточно. Скажу лишь то, что мы, скорее всего, сможем выстоять эфирное время, но после, нас все равно вычислят, а может даже и раньше. — Значит шансов очень мало? — с тревогой спросила Ольга. — Шансов вагон! — заявил Ромка, вытаращив горящие от возбуждения глаза, ведь все, что касалось игры в преобладании техническими навыками между своими конкурентами, всегда приводило его в эпилептически-припадочный восторг. — Может у них, нет и сотой доли того, что есть у меня. Может, мы вообще безнаказанно можем сидеть в эфире хоть вечность? Откуда мне знать? Просто, нужно подготовиться, и к худшему, чтобы были готовы пути к отступлению, когда нас засекут. Я имею в виду, если вообще засекут. Я об этом узнаю сразу же. Сигнал поступит на мой комп мгновенно, и тогда нужно будет сматываться очень быстро. Потому как счет будет идти на минуты. Прилетит парочка вертолетов, сбросят парочку бомб и встряхнут нам мозги. И все. Можно включать рапсодию в исполнении национального симфонического оркестра. С твоей машиной, Ольга, я уже поработал, и если она нас не подведет, мы сумеем умотать с этого пепелища. Хотя кто знает? Возможно, что они захотят взять нас живыми и тепленькими, чтобы выпытать что-нибудь или исследовать наши мозги в этом же институте, из-за которого вы и начали весь этот сыр-бор. Кто может представить свои мозги плавающими в банке с раствором, где-нибудь там, за стеклами их стерильных шкафчиков? Ха! Достояние науки, блин! Но мы так же не знаем, насколько они дорожат своим профессором и сколько полезной для них информации содержится в его башке. Если он им нужен, то они сначала постараются выкурить его отсюда, а уж потом ловить нас, грешных, и отрубать нам головы как селедкам. Вот на это вся надежда! А если же он им даром не нужен, если у них такие профессора на каждом шагу пачками валяются, то тогда помолитесь, дети мои основательно, ибо быть нам погребенными вместе с прахом этого гиганта мысли, запертого сейчас в том железном сейфе. Но все, что требуется от меня, все, что будет в моих силах и способностях — я сделаю. Хоть вы и цените меня как специалиста, предсказывать будущее и давать какие бы то ни было прогнозы, я, к сожалению, не умею. Но не падайте духом. Завтра последний день подготовки, ибо послезавтра нам нужно начинать крушение мира. И то, я опасаюсь, как бы ни было слишком поздно. Но не обращайте внимания на мой пессимизм! За него уплачено сполна, так что, Оленька, я вас не подведу. Может быть, я и являюсь человеком с самой скверной репутацией, но кидать я никого не собираюсь. Этого обо мне никто не может сказать, потому что я всегда довожу работу до конца, если за нее берусь, и отрабатываю свой гонорар. Ну, а теперь, самое интересное… Приготовьтесь, ибо это не слишком радостная информация, хотя если бы ее не было, это было бы куда более подозрительным и начертило бы огромный минус в наших, итак безнадежных, жизнях. Ромка пощелкал клавишами компьютера и принтер, загудев, стал распечатывать какую-то бумагу. — Сейчас вы увидите любопытный документик. Только не благодарите меня за мою сообразительность. Ромка лопотал без устали, и казалось, упивался всем происходящим, не обращая внимания на то, какую это таило в себе опасность. — Сразу отвечу на ваши вопросы, которые будут обязательно после того, что вы прочтете. Откуда, как, когда и им подобные. Я немного полазил в секретных сайтах службы безопасности института генетики и вот что обнаружил. Этот шифр-пакет был отправлен в Конфликтную группу Службы безопасности Правительства, начальником Службы Безопасности института, где трудится, вернее, трудился наш дорогой профессор. Отправлено очень секретной тропой, Классификатором «А» по Каналу «S» если вам что-нибудь говорят эти символы. А это уже не сосиски с хреном! Такими дорогами пользуются только очень и очень немногие люди, имеющие специальный допуск и немаленький статус своего служебного положения. Хотя регалии тут ни о чем не скажут. Ты можешь быть маршалом суперразведки и не знать, что подобные каналы существуют и наоборот, быть каким-нибудь очкариком, сутками сдыхающим за монитором и иметь такой доступ. Если ты, конечно, являешься их внештатным сотрудником и работа, которую ты выполняешь, является первостепенной важности. Классификатор «А», — начал лекцию Ромка, — не что иное, как целая сеть спутников работающих на разных частотах, но каким-то образом дополняющих одна другую. Они стоят такую кучу бабок, что в этой куче могли бы задохнуться пару армейских гарнизонов, и работают только на Президентскую линию. Канал «S» является прямым каналом Президента, спутники же, служат для работы лишь трех каналов, — еще два из которых называются «D и F». Они служат для мгновенного выброса всех ведомственных сил, оружия, ядера и всего, что с ним связано и несет в себе уничтожение и смерть, в режиме боевой готовности — за 60 секунд. Какие функции выполняет каждый из них отдельно, я пока не знаю, знаю лишь их взаимосвязанность. Подступится к ним невозможно. Даже я оказался бессилен перед тем заслоном, который на них поставлен. Но канал «S» я все-таки вскрыл! Возможно, он отделен от остальных, что позволило мне в нем немножко «погулять». Только не думайте, что я просто нажал пару кнопок и нате вам, пожалуйста, дорогой Роман Робертович, читайте, скачивайте и вообще делайте, что хотите. Как бы ни так! Это стоило мне многих бессонных дней и ночей, обильного пота, которого хватило бы еще на пару океанов! Но я это сделал! И не надо смотреть на меня такими удивленными глазами. Да, не именно сегодня я вскрыл этот канальчик, он был интересен мне и раньше, хотя заказов на него и не было. Я это сделал для себя, а вдруг пригодился бы? И действительно, пригодился! — Откуда ты все это знаешь, придурок? — воскликнул Андрей. — Вот уж не думал, что ты такой способный. Ни хрена себе! Вскрыть Правительственный канал! Офанареть! — Ага! Я придурок, а вы академики здесь собрались! То, что вы задумали, будет покруче моей невинной шалости, — воскликнул Ромка, воздев руки к небу, вернее к потолку. — Ты что-то хотел нам показать, — напомнила Ольга, с интересом слушая весь рассказ Ромки. — Ах, да! Вашего профессора уже заказали. Я имею в виду, институтом генетики отправлена депеша в Правительственную службу Военного отдела о его исчезновении. Дело запахло. И скоро так начнет вонять, что дышать будет невозможно. С этими словами Ромка вынул отпечатанный лист из давно замолчавшего принтера и протянул Ольге: — Вот, ознакомьтесь леди и джентльмены! Ольга взяла протянутую Ромкой распечатку и стала читать вслух. Через пять минут все разом загудели, переговариваясь между собой под впечатлением прочитанного сообщения. — Итак, — сказал Ромка, когда бумага вернулась к нему, — вашего ученого червя уже хватились. Но это не говорит нам о его нужности и незаменимости. Возможно, они опасаются за информацию, которой обладает этот змей, поэтому такой ажиотаж. И даже если они увидят его мертвым, найдут прямо сейчас где-нибудь в лесу, они все равно не успокоятся, и на атомы разложатся, но докопаются, выболтал он кому-нибудь хоть одно слово, букву или цифру или нет. И если выяснится, что хоть кто-нибудь знает, каких-нибудь пару формул, или какой-нибудь другой хрени, из той, что знал профессор, то убьют не только его и его семью, но так же других ближайших, а в том числе и дальних родственников. И даже тех, кто в детстве сидел с ним рядом в кинотеатре на сеансе мультфильмов. В общем, всех, кто его знал хоть немного. Потому, что гарантии на то, что не разглашены государственные секреты — нет никакой, а надеяться на авось они не станут. Себе же дороже будет. Теперь вы понимаете, во что вы вписались, и что из этого дерьма вам никогда уже не выбраться? Только представьте себе: профессор был в плену несколько дней — раз! Не доказано что его не били и не пытались вырвать у него информацию — два, а на экран потом выдали «показуху», где он якобы не сдается, не предает Родину, высоко над головой неся ее флаг, и умирает героем — молчуном, милым партизаном служащим Родине — это три! Ваш прах будет трижды сожжен, размолот, растоптан, замочен в серной кислоте, облучен, полит ядом и только после этого развеян — (может быть!) в межконтинентальной галактической системе. И что самое страшное — обратного пути уже нет. Даже если вы сейчас все отмените, вынете этого светилу из загона, почистите ему крылышки и отпустите на все четыре стороны, а сами зароетесь на глубину километра все равно — вы обречены, — закончил Ромка и снова закурил, откидываясь на спинку кресла. — Ну, во-первых, — начала Ольга, выслушав Ромкин монолог, — прекрати нас пугать. Нам бояться уже нечего. Мы сознательно шли на это и знаем, каков будет финал. У нас свои взгляды и свои идеи, своя мировая политика и правильное понимание жизни людей. Той жизни, которой они должны жить. А во-вторых, почему ты все время говоришь «вы»? — задала вопрос Ольга. По-моему, уже давно пора употреблять другое местоимение — «мы», Ромочка! «Мы»! Не забудь, что ты работаешь с нами, и значит, попадаешь под категорию «рано ушедших их жизни». — А вот и нет! — радостно воскликнул Ромка и потер руки. — Почему ты так уверен? — спросила Ольга в свою очередь. — Я останусь за кадром вашего фильма — это раз; я не принимал участие в похищении профессора и соответственно нигде не наследил — это два. Так что малюсенький шанс на то, что я смогу продолжить свое бренное существование у меня все же есть в отличие от вас. Есть еще и третий пункт, но говорить я об этом не буду. Уж извините, но договор у нас о другом — помочь вам в трансляции нового, супермодного фильма: «Умри, скотина!», — и защитить от пеленга, чем я и занимаюсь. А все остальное, извините, является моей интеллектуальной собственностью, которую разглашать я не намерен. С самого начала я заявлял, что ни за какую идею я не работаю и мы, кажется, утрясли и разрешили этот вопрос. У вас идеи — у меня их решение, у вас нужда во мне — у меня деньги, у вас мировой глобализм — у меня лишь мое жалкое тельце, одно единственное, которым я дорожу, то, которое очень хочет жить. Так что закроем эту тему и перейдем к следующему вопросу. Завтра с утра мы пойдем в сад и проведем там довольно долгое время. Для этого нам нужна одежда, в которой мы должны выглядеть как садовники, лопаты, грабли и прочий инвентарь. Найдется что-то подобное? — спросил Ромка, все так же обращаясь к Ольге, так как она была здесь хозяйкой. — Из одежды что-нибудь подберу, а инвентарь найдете в подвале. Но для чего это тебе понадобилось копаться в саду? — в свою очередь спросила она. — Нам нужно установить по всему периметру дома шестьдесят очень интересных штучек, так называемых «модуляторов», которые, когда начнут свою работу, скроют нас как колпаком от пеленгаторов спецслужб. Если коротко, принцип их работы таков: лучи пеленгаторов, натыкаясь на купол энергии модуляторов, мгновенно сгорают и на экранах компьютеров, место, где находится этот дом, будет указано как пустая земля. Но это легко проверить, поэтому я чуть видоизменил обычную программу так, что дом останется на месте и даже можно будет прослушать телефонный разговор хозяйки с каким-нибудь салоном красоты или магазином, где она делает заказ; играющих детишек и прочей атрибутики обыкновенной семьи. Все это есть в моем компе. Я захватил программу из дома, пришлось заезжать и загрузиться всем необходимым, тем, что есть только у меня, и покупать это не стоило, хотя подобное найти трудно, но можно. Работа займет часа три, не меньше. Так что Игорь и Андрей, которые пойдут со мной, должны вести себя спокойно и уверенно, будто они действительно убирают сад, копают землю, срывают пожухлые цветы, траву, собирают листья и так далее. Справитесь? — спросил Ромка, глядя на ребят. — Легко! — сказал Игорь. — Проще некуда. — Конечно, справимся, Ромка, — подал голос Андрей. — Ну чего ты спрашиваешь-то? — Уточняю, — парировал Ромка и вернулся к прерванной теме. — Итак, после установки всех модуляторов, обставляем поле деятельности дома. Вот здесь — в гостиной. Камера будет установлена так, чтобы в ее обзор не попадали окна и все предметы, которые могут отражать. То есть — стекла, зеркала, металл, полированное дерево, вазы и все прочее. Придется делать глобальную перестановку и выносить все лишнее. Ошибки быть не должно. Но шторы закрывать нельзя. Свет должен быть более менее естественным, плюс ко всему, чтобы это не вызвало подозрений со стороны, если кто-то окажется рядом с домом. Закрытые шторы средь бела дня, могут вызвать подозрение и хотя это личное дело каждого человека, что ему делать в своей собственности, все же лучше не рисковать. Малейшая ошибка вызовет крах всего предприятия. Я буду находиться позади камеры за компьютером, и контролировать весь процесс. Так же, перед вами будут установлены мониторы. Сто процентов гарантии, что сильные мира сего захотят поговорить с вами и наладить связь. Они-то вас будут видеть совместно со всеми, но вам лучше тоже видеть их. Я смогу подключить видеомост, то есть обратную связь. Все необходимое оборудование в кабинете Президента, контрольного центра или у любого из телеканалов — есть, а подключится к спутнику — дело моих способностей. И сразу хочу заручиться вашим согласием на то, что как только я подам вам сигнал о том, что нас запеленговали, я отключаю связь, в том числе и телеэфир, вы, очень быстро мочите эту гниду, и мы сваливаем отсюда без суеты. За завтрашний день это все нужно будет отработать. В нашем распоряжении будет все послеобеденное время, потому как все утро мы будем заниматься установкой модуляторов. После полудня займемся исключительно остальной частью сценария. И никаких ночных бдений, мы должны управиться до полуночи. Потому что ровно в полночь мы все должны разойтись по своим комнатам и обдумав подетально, каждый свою роль — уснуть богатырским сном. Нам всем нужны свежие головы, четкость мыслей, полная ясность ума. Кто не сможет уснуть ввиду внутреннего волнения пусть примет снотворное. Извините ребята, что я тут распоряжаюсь, но ваше дело еще впереди. И чтобы оно прошло без сучка и задоринки, как говорила моя бабушка, царство ей небесное, извольте на один день подчинится мне, так как я более сведущ в технике и лучше каждого из вас знаю положение вещей в этой области. Вам предстоит судить. А это, как я думаю, тоже нелегкая работа. А потом казнить. Это еще тяжелее. И не морщите лица! Нужно смотреть правде в глаза, иначе, если мы станем обманывать самих себя, грош нам цена, ничего полезного из этого не выльется. Вы думаете — вот я тут сижу, балагурю, и не понимаю вашего состояния? Напрасно. Даже больше, чем вы можете себе представить. Просто не говорю об этом. Потому что этого нельзя говорить вслух… Нежелательно… И как бы там ни было, мое сердце разрывается лишь при мысли о том, что возможно я никогда вас больше не увижу. Но это ваш выбор. Ваше право, ваше дело, я должен только помогать, для чего меня и пригласили. И еще раз прошу извинить меня за стяжательство, но бессребреником я никогда не был и это не в моих принципах… Ромка внезапно замолчал и долго смотрел на ребят. Но никто не нарушил повисшую паузу, никто не произнес, ни слова. На лице каждого отражалось что-то свое, неимоверно глубокое, подчиняющееся лишь своему хозяину — подсознанию. Чувство каждого было написано в их глазах. Катя сидела, поджав губы, натянутая как струна, и казалось еще чуть-чуть, и она сорвется. Андрей глубоко ушел куда-то в себя и казался отрешенным, Женя и Ольга переглядывались между собой, словно им было неловко, будто они были случайными гостями, зашедшими на чужой бал и никого не зная, ни с кем не знакомые, не знали, куда деть себя от смущения. Лишь Игорь оставался безучастным. Его лицо было серой маской, непроницаемой и холодной, хотя, Ромка знал это точно, за этим показным равнодушием пряталось что-то значительно большее, чем просто безразличие, которое он пытался демонстрировать. «А он сам? Что выражает его лицо, его глаза?» — Ромка удивился подобной мысли, пришедшей ему в голову. А что он? Он всего лишь сторонний наблюдатель этого бала смерти, его участник, его дирижер, приглашенный сыграть этот концерт и уйти обратно в свою жизнь, но при этом, зная, что все собравшиеся здесь больше никуда не пригласят его, потому как некому будет это сделать. Ромка поежился от внезапного холода, пробежавшего по его телу, и понял, что играет партию в серьезной игре, исход которой слишком известен всем, и слишком печален. Он удивился собственной сентиментальности, ему всегда казалось, что жизнь и смерть — это всего лишь начало и конец. Неизбежность…. И относился к этому как к чему-то обычному. Но вдруг сейчас он ощутил дыхание последнего, так близко и так явно почувствовал ее запах, ее безликую пустоту и безжалостность, что ему на миг стало страшно. Но только на миг. Он мгновенно выгнал из головы все эти мысли. Ведь если он, самый взрослый из всех, которому чаще других приходилось несладко, поддастся панике, значит, не выдержит никто. Он все понимал намного больше, чем его друзья, но никогда не донес бы до них своих откровенных убеждений. Ведь сейчас, они хоть и понимали, в какой страшной войне решили принять участие, но все же не постигли до конца ее глубины. И хорошо, что не постигли. Ведь если бы это случилось, случилось бы непоправимое. Еще страшнее, чем, то, что предстоит впереди. Ромка понял, что пора разрядить обстановку и широко улыбнувшись сказал: — А теперь я бы не прочь съесть, что-нибудь еще. Все эти разговоры, превратили мой недавно съеденный ужин в нервную клеточную пыль, которая уже испарилась в безвоздушном пространстве. Оленька, ты можешь дать мне что-нибудь пожрать? — Да хоть тонну! — воскликнула Ольга и, поднявшись с кресла, вдруг подошла и чмокнула Ромку в щеку. — Спасибо тебе. Большое спасибо. Ромка понял, что она хотела этим сказать. И был рад, что она поняла его мысль. — Кто-нибудь еще хочет есть? — спросила Ольга, обведя взглядом своих друзей. Лес рук взметнулся над столом. — Ну, уж конечно, — вставил довольный Ромка, — перед смертью не надышишься! И от этой фразы, казалось бы, самой страшной и серьезной в их положении, всем почему-то стало весело. Они хохотали как одержимые и хлопали друг друга по плечам. Ольга, прихватив с собой Катю, отправилась на кухню, решив сделать грандиозный ужин для всех своих друзей, ведь завтра вечером, осознав до конца свою дальнейшую судьбу, вряд ли кому захочется есть. А мальчишки продолжали хохотать, как ни в чем не бывало. И Оля с Катей улыбались, слушая их веселый смех, хотя на глазах у них выступали слезы, которые они прятали друг от друга, сберегая свои души; которые, завидев чужие слезы, могли прорвать завесу их твердости; а жалость, которая вырывалась наружу не сулила ничего, кроме боли, от которой и так разрывалось сердце. Но они должны были сделать то, что задумали. Они прошли сквозь ад стерилизации, сквозь призму умирающей души, и не желали никому, того, что им довелось познать. Они так хотели. Это был их выбор.