Стерилизатор

Константин Петрович шел по коридору в направлении компьютерного центра отвечающего за классификаторы и решал вопрос: быть ему или не быть на белом свете? Была половина пятого утра, и у него оставалось полтора часа для подготовки и введения режима чрезвычайной ситуации. Ровно в три часа ночи его разбудил телефонный звонок и, выдернув из постели, заставил примчаться на работу. В кабинете, куда он прибыл около четырех часов, его дожидался секретарь и вручил ему шифр — пакет присланный Военным отделом. Изучив бумагу, он долго ходил по кабинету и напряженно думал, за что ему это все свалилось на голову? Неужели из-за какого-то Никонова, которого он вдруг не найдет, ему придется провести остаток жизни на кладбище? И причем здесь вообще он? Если профессор не пользовался охраной, если он полагался на себя, проявлял свою гордость и самоуверенность, почему за это должен быть в ответе он, Костя? А если «коды» и «ключ» не обнаружатся, а профессор будет найден убитым, тогда что? Опять вся вина будет на нем? Хотя Корсунов в депеше прописал лишь то, что Костя должен его найти, и не указал в каком виде. Значит, не стоит думать об этом. Надо искать. Живого или мертвого. Но где? Куда его увезли и главное кто? Кому понадобился этот рядовой, по мнению Кости Талича, ученый-генетик? А если его никто не похищал и не убивал? Что если профессор сам свалил куда-нибудь, решив, таким образом, раз и навсегда исчезнуть из жизни института и поля зрения Военного отдела? Но это глупо и нерационально. Это то же самое, что пустить себе пулю в лоб, а то и похуже. Тем более что у него остались жена и дочь. Ему ли не знать, что из них вытрясут все от начала их семейной жизни до последнего мгновения? У государства нет уверенности в том, что семья действительно ничего не знает, и нет никакой гарантии, что профессор не посвятил их в тайну своей работы и своего исчезновения, если это было спланировано им самим без постороннего вмешательства. И именно ему — Константину Петровичу Таличу — предстоит это выяснить, а он очень не любил подобные инциденты. Ох, как не любил. Особенно если работу нужно было проводить с женщинами. Но приказ есть приказ. И здесь выбора никто не оставляет. Ему итак придется отвечать головой, если профессора не найдут. Какие уж тут лояльности? За свои короткие 36 лет он сделал головокружительную карьеру, дослужился до полковника Военного отдела Конфликтной группы, но был не выездной, то есть не участвовал, ни в каких военных действиях. У него было иное предназначение. Безопасность и еще раз безопасность — в широком смысле этого слова. Серьезные клиенты, государственные объекты, засекреченные полностью или наполовину, например, как институт генетики, в который он был направлен шесть лет назад в чине майора. Через два года стал уже подполковником, а еще через три — полковником и начальником всей службы безопасности этого огромного учреждения и прилегающих к нему филиалов по всей стране. Всегда гладко выбритый, подтянутый, с аккуратно уложенными каштановыми волосами, он больше походил на удачливого актера, чем на сотрудника такого огромного ведомства государственного значения. В своей жизни он больше всего любил две вещи: свою работу, которая давала ему приличный доход и знания обо всех и обо всем, и… молоденьких девушек, пахнущих ранним весенним утром и молоком, как он любил выражаться, и ослепительно красивых. Об этом его пристрастии знали многие, а кто не знал, тот догадывался — хотя сам он об этом никогда не распространялся направо и налево — но закрывали на это глаза. Даже вышестоящее начальство. Для них было важно лишь то, что полковник отлично справлялся со своей работой и ни разу не допустил, ни одного промаха. А все остальное было его личной жизнью, хотя и не лишенной, конечно, того, что подобными связями он подрывал свою репутацию, а порою даже и нарушал закон. Но что дозволено полковнику — не дозволено капитану, перефразируя известное изречение, говорили о нем и закрывали глаза на его невинные шалости. Он никогда не был женат и не собирался этого делать, означив подобное решение как свой жизненный принцип. Семья, жена, малютки в пеленках, — это было не в духе Кости Талича, а уж мысли о жене, с годами толстеющей и покрывающейся морщинами и седыми волосами, вообще приводили его, в неподдельный ужас. О собственной подобной участи он никогда не задумывался. Ведь он мужчина, да еще при такой должности и звании, а впереди маячила дальнейшая карьера. А это означало лишь одно, что он будет всегда желанным для милых крошек, в каком бы возрасте он ни был, и какой бы внешностью не обладал — он всегда сумеет найти себе красотку и удовлетворить свое пристрастие. Но сейчас он сидел в кресле, курил и его взгляд был устремлен в депешу Военного отдела, лежащую перед ним на столе, а особенно на строчку, в которой говорилось о его «отвечающей голове». И это застилало все мысли и мечтания о грядущей карьере, а значит и то, что его маленькие оргии с голыми представительницами прекрасного пола могут закончиться раз и навсегда. Убить, может и не убьют, но вылететь из кресла он может в два счета. И куда потом идти? Чем заниматься? Столько, сколько он зарабатывает сейчас, ему не предложат нигде, да он и не умеет делать ничего другого. Значит, что? Нищенское существование, а вместе с ним и одиночество, кому будет нужен дряхлый, нищий старикашка? Даже какая-нибудь распоследняя торговка, не соизволит взглянуть в его сторону. А он привык жить красиво, на широкую ногу: огромная квартира, обставленная по его личному вкусу, так, что в ней не смог бы найти ничего лишнего самый притязательный дизайнер; одежда только лучшего мирового качества; техническая студия с самым современным оснащением; услуги лучших косметологов, парикмахеров, массажистов, которые поддерживали в полковнике неувядающую молодость двадцатипятилетнего юноши; самый современный спортзал с лучшими тренерами, которые следили за его физическим состоянием; и главное — кусочек электронного пластика, ставший его волшебной палочкой. Завидев этот кусок пластмассы, все широко улыбались, кланялись, чуть ли не до земли, и который открывал перед ним многие двери, недоступные даже его заместителю. Этот пластик — принадлежность к касте неприкасаемых: «удостоверение полковника Службы Безопасности Международной клинической службы; формирование — Военный отдел КГ; Президентское оборонное ведомство». Все это можно было потерять в одно мгновение. И все лишь из-за того, что он, Костя Талич, не найдет профессора Никонова живым или мертвым и не доставит пред ясны очи его святейшества — генерала Корсунова. В этом вся причина. В этом грань! И он стал на ней неожиданно балансировать как кукла-неваляшка, и никто не мог предсказать ему его дальнейшей судьбы — если он не найдет профессора. А вот если найдет и притащит этого ученого мужа к Корсунову, тогда можно за свое будущее не беспокоиться больше никогда. Взглянув на часы, стрелки которых подбирались к половине пятого, полковник резко поднялся с кресла. Подхватив со стола распечатку шифр — пакета, он стремительным шагом вышел из кабинета, и направил свои стопы в компьютерный центр, размещенный этажом выше. Шел он туда с единственным вопросом, засевшим в его голове и не отпускающим с этого момента ни на минуту: быть ему на этом свете тем, кто он есть сейчас или даже больше, или не быть? Вставив карточку в прорезь замка, который тихонько пискнул и щелкнул, он отворил дверь и вошел в помещение компьютерного центра. Грек сидел за столом, на котором разместились три монитора, и пялил усталые глаза в их экраны. Обернувшись на звук открывающейся двери, и увидев входящего полковника, он встал и поприветствовал его, пожав протянутую руку. — Знакомо? — сразу спросил Талич, протягивая ему распечатку пакета. — Конечно, полковник. Я сам его принимал и сразу же позвонил вашему секретарю, чтобы он сообщил вам, — ответил Грек, вновь занимая место за столом. Это был молодой человек 25 лет, с короткой стрижкой черных, как смола, волос, матовой кожей и выдающимся носом, но правильной и даже можно сказать красивой формы, точно вылепленный неизвестным, но талантливым скульптором, за что он и был прозван — Греком. Никто уже не помнил его настоящего имени, а тем более фамилии. Все звали его Греком, и это устраивало как первого, так и всех остальных. — Мысли есть? — спросил Талич, занимая свободное кресло и несколько раз крутанувшись на нем как на карусели. — Мыслей всегда много. Лишь бы они были полезными, — многозначительно ответил Грек, продолжая глядеть в мониторы. — А точнее? — вновь спросил полковник, останавливая свою импровизированную карусель. — Могу и точнее. Я уже сделал практически все, что могло бы потребоваться от меня. Подготовил канал «D» к запуску, осталось только ввести пароль и программа заработает. Ну и указания о введении режима чрезвычайной ситуации по всем категориям, от полиции до высших армейских гарнизонов, охранным службам всех предприятий мира и рекомендации в другие сектора о поддержке нашего военного положения и поиски профессора. Никто не может сказать, что он находится только в секторе номер 1 — России. Возможно, что он, где-нибудь, очень и очень далеко. — На небесах? — хитро щуря глаза, спросил полковник. — С небесами у меня связи нет. А если он забрался туда, то мы его уже оттуда не достанем, — в тон полковнику ответил Грек. — Это точно, — сказал Талич и, достав сигарету, закурил. Шумно выдохнув дым, он снова взглянул на часы, которые показывали четыре сорок пять. — Ну что, запускать программу? — спросил Грек. — Я ведь ждал только вашего распоряжения, а то бы давно уже все сделал. Ведь как я понял из шифр-пакета, за операцию полностью отвечаете вы? — Я, Грек, я. Будь она не ладна эта операция. Программу запустишь через пятнадцать минут, ровно в пять ноль-ноль. После чего свяжешься с семьей Никонова и попросишь их прибыть в институт к семи ноль-ноль, ко мне в кабинет. На ранний час не смотри. Нам теперь не до вежливости и сантиментов. И объясни, что они должны приехать обязательно, иначе и быть не может. И дай понять, что если они проигнорируют мою просьбу, то их все равно сюда привезут, но это будет уже другой разговор, а не дружеская беседа, на которую я их приглашаю, ради уважения к их знаменитому отцу и мужу. Далее. Когда активируешь «D» просмотри всю территорию с этих спутников и попытайся найти мини-таймер. На запросы он не отвечает, значит, он либо где-то его обронил, либо у него его отобрали, не зная, что это такое. Там, где мы его обнаружим, и будет место, с которого мы начнем поиски, или уже найдем готового профессора в зависимости от обстоятельств постигших этот аппарат. Это будет отправная точка нашей деятельности. Хотя я сейчас побуду с тобой, и мы посмотрим вместе. Если найдем, сразу вышлю группу разнюхивать следы. — Если таймер цел и невредим, то он откликнется мгновенно, даже если он и отключен. Микро-датчик даст мгновенный ответ спутнику, так как, даже нерабочий режим не является препятствием. Он в любом случае высветит местонахождение. А вот если он раскурочен, тогда мы ничего не обнаружим. — Да знаю я, Грек, знаю! — нетерпеливо отозвался полковник, гася сигарету в пепельнице стоящей на столе. — В этом-то вся загвоздка. Если при нем не оставили никаких технических средств, ни таймера, ни телефона — всего того, что поможет нам вычислить где он находится, то нам предстоит долгая работа. Конечно, канал «D» значительно нам ее облегчит, но все же это будет нелегко — я это чувствую, а времени у нас нет. Вообще нет. Ноль. Через пять… нет, уже через четыре дня, он должен сдать работу по последним исследованиям лично! — Ты понимаешь? — Лично! — Президенту! Я знаю всю важность этих исследований, естественно без детальных подробностей, поэтому и волнуюсь за благополучный исход. А ты знаешь, что такое Президент? Он нам головы откусит как цыплятам, и никакие отговорки, даже обоснованные и подтвержденные — не помогут. То, что Никонов отказывался от охраны, это его право и наша вина. Мы были обязаны его охранять, пусть даже сохраняя инкогнито, на расстоянии, но обязаны. Что мы и сделали. Но он очень быстро раскусил агентов следовавших за ним по пятам и устроил здесь такой скандал, что только держись, и обещал пожаловаться Президенту, что его распоряжения не выполняются, что того преследуют как какого-то преступника и прочую ерунду. И я ни на минуту не сомневаюсь, что он сделал бы подобное заявление, что опять отразилось бы на мне. И я снял охрану, втайне надеясь, что с ним ничего не случится. И действительно ничего не происходило. Ну, кому, по сути, он нужен? Я уже было успокоился, и на тебе — господин полковник — получай! И ведь надо было гавнюку исчезнуть, не сдав эти долбаные исследования. Ну, сдай ты работу и пропадай как нормальный человек, на все четыре стороны. Месяц отсрочки, как минимум. Никто не хватится, потому что это в его привычках, отдыхать с месяцок-другой после очередной разработки. Ну, так вот… Месяц отсрочки, а потом ищи-свищи, куда он свалил. Или утонул где-то, или спился, или с крыши свалился. Все. И спроса никакого нет. Если конечно родственнички не заявят о пропаже. А теперь, что? Мне расхлебывай, да еще и погон лишишься можно легко. Черт бы его побрал, этого профессора! Грек улыбался, выслушивая тираду полковника, и веселые искорки плясали в его темных, глубоких, как бездонные озера, глазах. — Приберет, приберет, — заметил он на слова полковника. — Если уже не прибрал. Мы ведь знали степень риска его рабочей специфики. За такое, в героях ходить не будешь, когда-нибудь, но наткнешься на стенку, которая тут же тебя и придавит. Ведь мы не исключаем возможности, что кто-то еще знал обо всех его научных достижениях? — спросил Грек. — Не исключаем, — ответил Талич и глянул на часы. — Но ты не очень-то радуйся. Если все полетит в тартарары, то и ты тоже не отделаешься легким испугом. Всем головным отделом сядем на хер по самую макушку. — Зато, на какой хер! — уже откровенно смеясь, воскликнул Грек. — На Президентский! Элитный! — Вот ты и садись, коль имеешь острое желание. А я уж постараюсь обойти этот элитный орган, придурок ты недоделанный, — ответил полковник. — Все. Пять — ноль-ноль. Отправляй пакеты и активируй канал. Поехали. Грек проделывал нужные манипуляции легко и быстро, а полковник Талич стоял рядом и глядел в экраны мониторов, на сменяющие друг друга символы. На бегущие по экрану «паутины», обзоры спутниковой съемки и кучу сигнальных отсветов, поступающих со всех континентов-секторов земного шара, где находились их представительства, говорящие о том, что сигнал получен, понят и принят к исполнению. Закончив всю операцию за десять минут, Грек оторвался от мониторов. — Все полковник. С этим заданием мы справились. Дальше что? Будем искать таймер профессора? — Непременно, — оживился полковник. — Но мне нужен кодовый ключ. Я его не знаю, — сказал Грек, теребя рукой, нос и задумчиво возводя глаза к потолку. Полковник достал из кармана небольшой листок и положил на стол перед Греком. — Вот здесь все написано. Это долго? — спросил он. — В зависимости от того как быстро его вычислит спутник и не находится ли сам таймер в зоне помех. Хотя может и найти за пять минут. Как повезет, — ответил Грек, возвращая взгляд от потолка к мониторам, а руку от носа к клавиатуре. — Тогда работай. Если что-то нароешь, срочно мне позвони. Я буду у себя. — О кей, полковник. Я уже понял, что даже элитный хер вас не устраивает. Буду стараться, чтобы вы на него не попали, — сострил Грек, и еле сдерживая смех, застучал по клавишам. — Ну, ладно, остряк, — взвыл полковник, — вот только не найди мне таймер профессора, я тебя тогда уж точно посажу на эту штуковину. Самого первого! И посмотрим, как тебе там будет весело! — Костя Талич осуждающе покачал головой, хмыкнул и направился к двери. Грек самодовольно щелкал клавишами и даже не слышал, как дверь за полковником закрылась и замок, пронзительно пиликнув, оставил хозяина комнаты один на один со своими друзьями-компьютерами, за которыми он неистово работал, время от времени издавая короткие переливы заливистого смеха, вспоминая, как он поддел полковника. * * * Две женщины — жена и дочь профессора Никонова, сидели за столом напротив полковника Талича и, не зная, что он скажет, измерив глазами всю окружающую обстановку, вновь замкнулись на спокойном лице полковника восседавшего за столом со стороны «хозяина». Прибыв по его просьбе, которая выражалась в вежливой форме, но в которой так и сквозила легкая, неуловимая нотка угрозы, они поспешили приехать, откликнувшись на приглашение. Всего лишь минуту назад они вошли в его кабинет в сопровождении секретаря, и после обмена приветствиями, в основном исходившими от полковника, расположились, по его же приглашению в мягких, высоких креслах, в ожидании чего-то не очень хорошего. Дарья Юрьевна, жена профессора, тут же достала платок из сумочки и стала судорожно теребить его длинными, ухоженными пальцами, хотя причин для выказывания волнения еще не было. Полковник не произносил ни слова, не начинал разговор, а лишь молча, изучал взглядом своих посетительниц. Но женщины, особенно жены ученых и содружественных им профессий, в подобных ситуациях всегда начинают кукситься, морщить носик, складывать губки в измочаленный бантик или периодически поджимать их, двигая при этом нижней челюстью так, словно жуя жвачку. Или придавать им, подобие куска скалы, всем своим видом показывая, как же тяжел для них предстоящий разговор, даже если еще они не знают о самом предмете разговора. Дарья Юрьевна, как и полагается всем светским дамам, повела себя стандартно, что успокоило полковника и предопределило исход предстоящей беседы. Чего он не мог сказать о второй своей гостье. Да он вообще не мог ничего о ней сказать. В плохом смысле. Разум полковника, после того как он увидел дочь профессора, пульсировал и переливался как бриллиантовый шар, который сошел с ума. Она была настолько сногсшибательна, что впервые мгновения полковник потерял способность быть хладнокровным в преддверии допроса и рассыпался в любезностях, неся какую-то чушь вроде той, что: «…де он и не знал, что у профессора такая удивительно красивая дочь…», и прочую чепуху. Алине Валерьевне, как она представилась Таличу, было 18 лет, что соответствовало полковничьему эталону и возрастному цензу, который он предопределил себе в женщинах вообще. Но все-таки памятуя о цели их визита, спровоцированного им самим, он взял себя в руки и решил отложить на потом все свои поползновения, так как не забывал о своей голове, которая в случае неудачи обещала существовать недолго, если за нее возьмется генерал Корсунов. Потянув положенную минуту-другую, полковник шумно вздохнул и приступил к беседе. — Я, конечно, понимаю, — начал он, — что поступил не слишком корректно, пригласив вас сюда в столь ранний час, но дело, вы сами понимаете, серьезное, и мне, как и вам небезразлична судьба Валерия Николаевича. И чем оперативнее мы будем действовать, тем быстрее сумеем его найти живым и здоровым, в связи с чем, я должен задать вам ряд вопросов касательно дня его исчезновения и предшествующего вечера, чтобы объективнее составить картину дальнейших действий в поисках профессора. Талич закончил и снова оглядел сидящих перед ним женщин. Платок в руках Дарьи Юрьевны постепенно превращался в тряпку, а дочь, напротив, оставалась безучастной и какой-то отрешенной, и разглядывала стол, за которым восседал Талич, словно это был не рабочий стол сотрудника Службы Безопасности, а выставка новейших ювелирных украшений. Дарья Юрьевна первой нарушила молчание: — Мы не знаем, чем сможем помочь вам, Константин Петрович, — ее голос был глухим с приятной бархатистостью и хрипотцой, — все, что мы могли, рассказали вашему сотруднику в то же утро, когда Валерий пропал и не приехал в институт. Добавить нам больше нечего, мы знаем не больше вашего. — Скажите, Дарья Юрьевна, — прервал ее полковник, — вечером, двадцатого сентября все было обычно? — Абсолютно. — Во сколько профессор приехал домой? — Как всегда, в восемь часов он подъехал к дому, поставил машину в паркинг и через пять минут поднялся в квартиру. — Откуда такая точность? — осведомился полковник. — Бог мой, Константин Петрович, — воскликнула Дарья Юрьевна, — мы женаты уже двадцать лет и все его привычки, а особенно его отъезд на работу и возвращение с оной я могу описать с точностью до секунды. Тем более что когда он возвращается, он звонит мне от подъезда и пока ставит машину, поднимается в квартиру, переодевается и прочее, я накрываю стол для ужина. Поэтому ошибиться в этом я не могла, даже если бы и захотела. — Понятно, — протянул полковник, откидываясь на спинку кресла. — Ну, а после того как он был уже дома, ничего странного в нем вы не заметили? Может он был чем-то расстроен или что-то рассказал вам? — Ничего необычного, я уже сказала. Мы как всегда поужинали вдвоем. Алины дома не было, она была у подруги. После, Валера прошел в кабинет и смотрел телевизор. Он любил смотреть телевизор в одиночестве. — Почему вы говорите о нем в прошедшем времени? Еще не доказано, что его нет в живых. Или вы знаете больше, чем говорите? — Не цепляйтесь к словам, полковник, я не пятилетняя девочка, чтобы ловить меня на такие штучки. Мне и так нелегко сейчас. — Ну, хорошо, — полковник встал и, подойдя к окну, взглянул на утренний город. — Что было дальше? — В одиннадцать часов, профессор принял душ и прошел в спальню. Лег в постель и до двенадцати читал. Потом мы погасили свет и уснули, — нервно закончила Дарья Юрьевна. — Подробности нашей интимной жизни вас, надеюсь, не интересуют? — Нас интересует все, — в тон ей ответил полковник, — и если понадобиться, то вам придется описать их во всей красе с точностью до секунды. Его начинала раздражать эта женщина, но он взял себя в руки и вновь перешел на спокойно-уравновешенный тон. — Он кому-нибудь звонил из дома? Или может ему звонили? — спросил полковник, возвращаясь в кресло и закуривая. При этом, не спрашивая, как полагал особый этикет, разрешения у сидящих в его кабинете женщин. — Нет. Ни он, ни ему не звонили. У нас не так много знакомых и друзей, а с сотрудниками он итак проводит большую часть времени, чтобы еще и звонить ему домой, — сказала профессорша, утирая, вдруг пролившуюся слезу. — А утром? — спросил Талич вперивая взгляд в Дарью Юрьевну. — Встал в шесть часов, принял душ, позавтракал вместе с нами и мы все вместе вышли из дома, — кратко ответила профессорша, видимо, не желая расписывать домашнюю рутину, как это любят делать многие домохозяйки. — Ваша дочь… Вы сказали, что ее не было дома в тот вечер, а утром вы поехали вместе. Во сколько она вернулась домой? — Ну, об этом нужно спросить у меня, полковник, — впервые нарушив молчание, сказала Алина кристально-чистым, и ясным голосом, от которого у полковника побежали по коже мурашки. — Спрашиваю у вас, — взгляд Талича изменился и стал маслянисто — тягучим. — Во сколько вы вернулись домой вечером, двадцатого сентября? — Скорее это было уже двадцать первое сентября. Я пришла где-то около двух часов ночи. Родители уже спали. Я прошла в свою комнату и сразу легла, так как утром нужно было рано вставать. Мы с мамой запланировали на этот день поход по магазинам, и я должна была хоть немного выспаться. — Вы всегда возвращаетесь так поздно? И родители вас не ругают? — Я уже взрослая, господин полковник. И последствия подобного вопроса, мы уже давно с родителями обсудили и решили, что я абсолютно свободный человек, и если мне необходимо задержаться или вовсе не прийти ночевать, то это не станет объектом раздоров и ссор в семье. В конце концов, это честно по отношению друг к другу. Девушка эффектно склонила голову и одарила полковника еле заметной улыбкой. — Хорошо. В общих чертах мне все более-менее ясно. Теперь давайте остановимся подробнее на том моменте, когда вы вышли из дома и сели в машину. Что было дальше? — Дальше — мы поехали! — сказала Алина с чуть заметной иронией. — Чудесно! — воскликнул полковник. — А я думал, вы играли в шашки. Не иронизируйте, Алина Валерьевна. Я ведь не просто так, от собственного удовольствия сижу здесь и выпытываю у вас, ваши семейные тайны. Разве вы не осознаете всю серьезность ситуации? Пропал, насколько я понимаю, не только наш опытный и необходимый сотрудник, но и ваш отец. А вы говорите об этом с какой-то непонятной усмешкой. Может быть, его уже нет в живых, может его где-то пытают или еще что-то, а вы ведете себя так, словно пропал, простите за выражение, не ваш отец, а кошка. Меня это удивляет, в принципе, как и любого нормального человека. — И что вы мне прикажете делать, полковник? — спросила Алина, скрестив на груди руки. — Выбросится с пятидесятого этажа? — Алина! Как ты можешь? — воскликнула Дарья Юрьевна и слезы хлынули из ее глаз. — А вы жестокая девочка, — усмехнулся полковник, — и хладнокровная. Вы не любили своего отца? — Я больше люблю кошек. Да и причем здесь вообще это — любила, не любила? Давайте оставим подобные инсинуации и посмотрим правде в глаза. Глаза девушки загорелись каким-то ярким огнем и разгорались все больше, пока она говорила. — Дело не во мне. Любить кого-то или нет, человека не может заставить никто. Да, я не испытывала к отцу огромных симпатий, но осознавала, что он все-таки мой отец, который произвел меня на свет, воспитал, кормит, одевает, балует и все прочее. Это, скорее всего, уважение, не больше, но никак не любовь. Но вы не там ищите, полковник, — вдруг сменив тему, сказала Алина. — Вы прекрасно знаете, чем занимался мой отец в отличие от нас. Вот отсюда, наверное, и стоит начать. — Что вы знаете о его работе? — резко спросил полковник, и скулы его побелели. — Мы-то, как раз ничего не знаем. Только в общедоступных рамках, то, что разрешено знать всем, то, что публикуется в газетах и говорится по телевизору, не больше, не меньше, — спокойно ответила Алина. — Папа никогда не говорил дома о своей работе, сколько я его помню. По крайней мере, я не слышала от него ни одного слова касательно института или его лаборатории. — А вы, Дарья Юрьевна? — полковник перевел взгляд на жену профессора, в изумлении слушавшую откровения своей дочери. — Что? — Вам, ваш муж говорил когда-нибудь о своей работе? Чем он занимается, какие исследования проводит, или что-то подобное? — Ну, что вы, Константин Петрович, — махнула рукой женщина. — Однажды я, грешным делом, спросила его, почему он никогда не рассказывает мне о своей работе, чем занимается, не поделится новостями или какими-то новыми достижениями, разработками, ведь он же ученый. Сказала, что мне это очень интересно, что он мой муж, а никогда не делится своими мыслями или может быть проблемами и прочее. Но он вместо того чтобы ответить, устроил мне такую бучу, что я пожалела, что задала ему этот вопрос. После того как он успокоился, я спросила, что же я такого сказала, что он так на меня накричал? Он извинился и сказал: «Дарьюшка, лучше тебе никогда не знать о том, чем я занимаюсь больше того, что дозволено знать всем, а тем более от меня лично — это для твоей же безопасности. И как бы ты ни желала, я никогда не расскажу тебе об этом. Это слишком опасно, и может в один прекрасный день навредить тебе и всей нашей семье. У меня слишком много врагов и всякого рода ненавистников в этом мире, и если вдруг наступит такой день, когда ты, не дай Бог, встретишься с ними, то знай, что эти люди довольно часто прибегают к способу выведывать что-то у семьи, угрожая им. Так вот, одно дело, когда ты не говоришь ничего, потому что действительно не знаешь, и совсем другое, когда знаешь и молчишь. Но они знают и владеют множеством таких приемов, что сумеют разговорить любого, а тем более женщину. И если ты, что-то зная под угрозой шантажа, вдруг расскажешь им, то раскроешь такие секреты, о которых не ведают даже мои сотрудники, хотя и работают со мной. Многие программы известны лишь только мне и Президенту. И ни одна душа более этого, не должна знать о них, поэтому прошу тебя, не спрашивай меня ни о чем. Поверь, что, то, чем я занимаюсь, не покажется тебе таким интересным, как ты думаешь». — О каких врагах шла речь? Ему угрожали? — спросил Талич, цепляясь за каждую ниточку, проскальзывавшую в словах Дарьи Юрьевны. — Не думаю, — ответила та. — Вы узнали бы об этом быстрее, чем я. Скорее всего речь шла о каких-нибудь конкурентах, обобщенно, а не об отдельных личностях. По крайней мере, я так это поняла. — Когда происходил этот разговор, вы помните? — Ну, точно не скажу. Примерно года два или три назад, — ответила женщина на очередной вопрос и посмотрела в глаза полковнику. — Так давно? — удивился Талич. — Вы ничего не путаете? — Помилуйте, полковник. Я еще не выжила из ума, и прекрасно все помню, — махнула она рукой и снова склонила голову. Полковник отрешенно вздохнул и посмотрел на Алину: — А что вы имели в виду, Алина Валерьевна, когда упомянули о работе своего отца и посоветовали мне именно отсюда начать поиски? — Ничего конкретного, просто предположила. Как мама уже сказала, отец не распространялся об этом и у меня не больше сведений, чем у нее. Лишь собственные домыслы и всякого рода догадки, — ответила девушка, вновь нацепив улыбку. — И в чем же они заключены? — спросил Талич с нескрываемым интересом. — Ну, это же очевидно, полковник. Секреты, секреты, секреты… Какое-то серьезное сотрудничество аж с Президентом! Да мало ли что могло стать причиной для того, что произошло? Возьмите хотя бы стерилизацию. Это ли не причина? При чем самая, что ни на есть веская, мирового значения. Мне кажется, стоит поискать именно в этой области. Конкуренты — конкурентами, хотя и их я не исключаю из списка подозреваемых, но какие конкретно? Да и много ли этих конкурентов, когда в руках института генетики, можно сказать — монополия? Вот вы лично хоть одного знаете, кому могли понадобиться какие-то знания отца? — с жаром спросила она полковника. — Пока нет. Мы это устанавливаем. Но причем здесь стерилизация? Этому проекту уже шесть лет, это стало для всех обычным делом, неотъемлемой частью жизни, к которой все привыкли. Если бы и возникли какие-то неурядицы относительно стерилизации, то возникли бы уже давно, в самом начале. И такие вспышки были неоднократно. Но сейчас? Да в ней нет никакого секрета, все знают процесс, все соблюдают закон. Конечно, еще остались категории граждан, которые уклоняются от этого, но все равно, по мере возможности, мы их обнаруживаем или они сами обнаруживают себя и проходят эту процедуру в принудительном порядке. Так, что не думаю, что эта версия самая подходящая, — закончил полковник и посмотрел на часы. — Привыкли, говорите? Все, привыкли, — как бы у самой себя спросила Алина и хищно улыбнувшись, добавила, — а вы могли бы привыкнуть, если бы вам каждый день отрезали яйца? — Что? — полковник подался вперед и впился глазами в девушку. — Что вы сказали? — Я говорю, напрасно, Константин Петрович, вы так легкомысленно к этому относитесь. Не сбрасывайте со счетов ничего, а особенно стерилизацию. Мне кажется, что именно вокруг нее и запутан клубок. Ведь кто-то, кто хотел отомстить профессору за нее, мог быть, шесть лет назад еще слишком слаб и беззащитен, и вынашивал месть все эти годы. Как вам такой вариант? — Возможно, — ответил полковник — мы, конечно, примем эту версию к сведению, но как одну из многочисленных. В первую очередь нам кажется, что его исчезновение связано именно с его последней работой, — полковник вдруг улыбнулся. — А вы говорили, что не любите своего отца, хотя сами рассуждаете как опытный криминалист, а значит, очень хотите его найти. — Ошибаетесь, полковник. Мой ублюдок папаша, искалечил сотню тысяч жизней, в том числе и мою. И я не собираюсь искать его и вообще прилагать к этому какие либо усилия. Из-за него я не могу выбирать себе друзей, тех, с которыми очень хотела бы быть рядом. Приходится общаться лишь в определенном кругу, где одни зануды и психи. Я даже любить кого-то не могу по собственному выбору, потому что, узнав, чьей дочерью я являюсь, от меня бегут как от чумы. Я в свои восемнадцать лет, услышала в свой адрес столько нелестных слов, испытала столько презрения со стороны многих людей, что вам и до конца жизни столько не светит, полковник. А вы говорите — любовь… Да насрать мне на этого ублюдка! — выкрикнула Алина, поднимаясь с кресла. — Ищите его сами, если он вам очень нужен, а я натерпелась из-за него досыта. Я уже сказала, что уважаю его лишь как человека давшего мне жизнь, а все, что сверх этого — он не заслужил! Щеки девушки пылали, в глазах горела ненависть и ярость, руки мелко дрожали. Видно воспоминания о том, что к ней все относились пренебрежительно, с самого детства, сделали изгоем, навеянные и высвобожденные подсознанием в ходе этой беседы, захлестнули ее огромной волной и дали выход эмоциям, которые она сдерживала в себе очень долго. Но полковник, похоже, где-то чиркнул словами как спичками и искра, попавшая в склад пороха, накопившегося в душе девушки, сделала свое дело, и произошел взрыв. Дарья Юрьевна, увидев такое преображение дочери, схватилась за сердце и смотрела на нее широко раскрытыми от ужаса глазами: — Алина… Как ты можешь?! Я… я не знала… ты никогда не говорила мне ничего… — Что ты не знала? Что? — выкрикнула девушка, сверкая глазами, из которых показались слезы. — Что все относятся ко мне как к половой тряпке? Этого ты не знала? Или то, что Олег, которого я любила больше жизни, узнав, чья я дочь, плюнул мне в лицо? Просто плюнул в лицо! В прямом смысле этого слова! Да, ты не знала, потому что я ничего не говорила ни тебе, ни твоему мужу. — Но почему? Почему ты ничего не рассказала? Ведь я же мать… Я могла бы… — Что ты могла? Что ты могла бы сделать? Что изменить? Ни-че-го! Ничего уже не изменишь. Я навсегда останусь дрянью, хотя виновата лишь в одном, что оказалась дочерью господина Никонова. И никто, никогда не станет разбираться в том, что я не выбирала себе родителя, и что меня никто об этом не спрашивал! — Алина рухнула в кресло и закрыла лицо руками. — Успокойтесь, Алина Валерьевна, — сказал полковник, наблюдавший всю эту сцену с каким-то внутренним восторгом. — Вот, выпейте воды. Он протянул девушке стакан, та кивнула головой и, отпив несколько глотков, поставила его на край стола. — Я понимаю ваши эмоции, — продолжал полковник, — и уважаю их, но давайте сейчас закончим нашу беседу без этих трагических актов. Если хотите, я дам вам психологическую консультацию по вопросу вашего происхождения, его последствий, и как правильно это использовать, чтобы жить, так как вы хотите. Но сейчас мне бы хотелось вернуться к теме пропавшего профессора. Особенно меня интересует утро. С того момента как вы сели в автомобиль и поехали. Алина махнула рукой, давая понять, что не желает принимать участие, или, выражая этим жестом что-то иное, и полковник обратился к Дарье Юрьевне, все еще не пришедшей в нормальное состояние вызванное пропажей мужа, а теперь еще усугубленное таким невероятным, чудовищным поведением ее дочери, да еще в присутствии постороннего человека — так отзываться об отце, который ее боготворил, не жалел для нее ни сил, ни денег, вообще ничего, что только мог дать. А тут такое! Ну, дома она поговорит с этой неблагодарной дрянью. Уж так поговорит, что мало ей не покажется. — Дарья Юрьевна, расскажите мне все подробно, и как можно точнее опишите маршрут вашего следования в то утро, от дома и до того места где вы покинули машину. Со всеми остановками и прочим, — попросил Талич и вновь посмотрел на часы. «Пора заканчивать, — подумал он, — бьюсь с ними уже целый час, а результатов все равно никаких. Похоже, и дальше ничего интересного не услышу». — Вышли мы в семь часов или около того, — начала профессорша, — я попросила мужа отвести нас к торговому центру. Выехав со двора на проезжую часть, мы влились в поток машин, повернули направо и поехали в сторону центра. Мужу это не по пути, пришлось, немного отклонится от маршрута, но это его не заботило — он часто подвозил меня куда-нибудь, прежде чем отправится на работу. И в тот день все было, как всегда. По пути мы нигде не останавливались, кроме как на сигналы светофора. Вот так прошел весь путь. Подъехали к торговому центру, въехали на стоянку и остановились. Мы попрощались до вечера, после чего я и Алина покинули машину и пошли к зданию. Я обернулась, когда муж выезжал со стоянки, помню, махнула ему рукой. Вот и все, — закончила она. — Он поехал именно в сторону института? — спросил Талич. — Ну, естественно. Куда же еще? Развернулся и поехал в обратную сторону, так как институт, вы сами знаете, находится в противоположном направлении. — Вы не заметили, когда ехали к магазину, по дороге за вами никто не следил? Может что-то показалось подозрительным? Какая-нибудь машина, идущая следом или еще что-то? — Здесь я вам не помощник. Ну, сами представьте: утро, все едут на работу, движение огромное. Что тут можно заметить? Машин тысячи! Да и не обращала я на них внимание. Если бы мы чего-то ждали… Знали заранее… Тогда возможно подозрительным показалось бы все даже посты на дорогах, а так все было обычно. Серо, тускло… Даже интуиция молчала. Просто не ждали мы ничего, понимаете? Я не знаю, что вам еще сказать, — устало закончила Дарья Юрьевна и стала убирать в сумочку платок. — Ну, что ж, — полковник поднялся из-за стола и протянул поочередно руку женщинам, поднявшись вслед за ними, — большое вам спасибо за то, что пришли. Хотя конечно результатов мы никаких не получили, но хоть удостоверились, что до момента отъезда от торгового центра, с профессором было все в порядке. Будем искать в другом направлении. До свидания. И еще раз извините за беспокойство. — Ну, что вы, Константин Петрович! Это вы нас извините, — сказала профессорша, видимо имея в виду сцену устроенную ее дочерью. — Я очень переживаю за Валеру. Господи, что же с ним случилось? — Не отчаивайтесь, — ответил Талич, провожая их до двери. — Мы обязательно его найдем. Поиски уже ведутся, брошены все имеющиеся силы, так что результат не за горами. И не думайте о плохом, возможно, все обойдется. Полковник вынул из кармана визитку и протянул ее Дарье Юрьевне: — Если что-то вспомните, звоните сразу, в любое время, без всякого стеснения. А мы будем держать вас в курсе, — сказал полковник и достал еще один кусочек тонкого пластика. — А это вам, милая леди, — сказал он и протянул визитку Алине. — Если надумаете проконсультироваться, сразу звоните. Всегда рад вам помочь. Между прочим, я говорю серьезно. Знаю выход из вашей ситуации. — Звонить в любое время дня и ночи? — спросила уже успокоившаяся девушка и лукаво посмотрела на полковника. — Как вам будет угодно, — ответил Талич. Ее слова точно попали в цель и ударили полковника в самое сердце. — Я позвоню завтра, — кокетливо сказала Алина и повернулась к двери. — Буду очень рад, — ответил полковник и, попрощавшись с дамами, вывел их в приемную, где сдал на попечение своему секретарю. Вернувшись в кабинет и подойдя к столу, открыл верхний ящик, выключил лежащий в нем сверхчувствительный диктофон, вынул кассету с записанным разговором и запер ее в сейф, нажал на кнопку вызова и сказал вошедшему секретарю: — Леня, девочка должна завтра позвонить — соединяй беспрепятственно, а если вдруг придет, сразу ко мне. Секретарь кивнул и скрылся за дверью. Полковник долго сидел за столом с закрытыми глазами, и в его мыслях витала Алина, которую он жаждал всем своим сознанием и телом. О прошедшей беседе он уже забыл, так как не извлек из нее ничего такого, что могло бы ему помочь в поисках пропавшего профессора. От сладких грез его оторвал звонок телефона. Талич снял трубку и спросил: — «Какого черта им всем от него нужно?» — Не кипятитесь, полковник, — ответила трубка, — это я, Грек. — Ну, что там у тебя? — лениво спросил Талич и, услышав ответ, выпрыгнул их кресла со скоростью пули. — Что ты сказал? — переспросил он, все еще не веря своим ушам. — Я сказал, что один из спутников обнаружил машину профессора, — прошелестел Грек на том конце провода. — Где она? — фальцетом выкрикнул полковник. — На стоянке. — На какой стоянке? Ты, что толком объяснить не можешь? — На обычной стоянке, полковник. Возле торгового центра. Но в ней, по всей видимости, никого нет. Так, что не надейтесь… — Да пошел ты! — выкрикнул Талич и, швырнув трубку, упал в кресло. — Вот ублюдки, а! Вот ублюдки! Пошутить решили! Ну, что ж, пошутим… Он, снова закрыл глаза и, успокаивая разбушевавшиеся нервы, выстраивал цепочку плана поиска, исходя из отправной точки — «Торговый центр», где стояла машина Никонова. Он нащупал первую ниточку…