Стерилизатор

Валерий Николаевич Никонов, проснулся от жуткой головной боли и от того, что ему очень хотелось пить. Откинув одеяло, он поднялся с кровати, которая пронзительно скрипнула под его телом. Профессор поморщился от этого звука и осторожно поднявшись, чтобы резким движением не причинить еще большую боль и без того разрывающую голову, подошел к маленькому столику на котором стоял металлический чайник и подняв его напился прямо из носика. Водрузив чайник на место, он сел на табурет, стоявший рядом, и принялся тереть виски. Боль немного отпустила, но все же ненадолго и через некоторое время принялась терзать голову профессора с новой силой. Он не знал день сейчас или ночь, так как окон в его жилище не было и часов на руке тоже. Он прислушался к звукам, доносившимся из дома, но уловил лишь отдаленные обрывки разговора, из которых не понял, ни одного слова. «Если не спят, значит, день или вечер… А может утро, — подумал он, — хотя черт их разберет — ночью ведь тоже можно не спать. Да… Подохнешь здесь без воздуха. Вон как башка гудит, как труба, будь она неладна. Угораздило же меня попасть в такую передрягу! — снова вернулся Никонов к мыслям, терзающим его уже в который раз. — И как ведь ловко у них все получилось! Надо же умудриться, забраться в мою машину и спрятаться за спинкой сиденья, пока я прощался с Дашей и Алиной. Вот, уроды!» — перед мысленным взором профессора снова всплыла вся картина его похищения. Остановившись на стоянке возле торгового центра, куда он привез жену и дочь, он лишь на пару минут покинул машину, помог выйти жене и, попрощавшись, снова сел за руль, абсолютно не подозревая, что в машине кроме него еще кто-то есть. Его не насторожила открытая с левой стороны дверца, которую он захлопнул сам, думая, что дочь забыла захлопнуть ее, хотя только сейчас, раскладывая все по полочкам, вспомнил, что Алина вышла с правой стороны. Тогда же он лишь захлопнул приоткрытую дверцу, протянув руку с водительского места, и развернувшись, выехал на шоссе. Сначала он почувствовал, как в его затылок уперлось что-то твердое и холодное и, вздрогнув, чуть не потерял управление, но тут же услышал голос. — Спокойно, профессор. Не видите себя как идиот, а то ведь разобьемся, если вы будете так вихлять рулем, словно манекенщица задницей. — Кто вы? Что вам надо? — спросил Никонов, взяв себя в руки и выровняв машину, которая катила по шоссе в потоке других автомобилей. — Что мне нужно вы скоро узнаете, а вот кто я, пока не скажу. Вдруг вы попытаетесь вырваться и сбежите, тогда мне придется несладко. В общем так… Даже и не пытайтесь делать ничего подобного. Видите, тот «Мерседес», что следует за нами? Профессор взглянул в зеркальце заднего вида и увидел машину названной марки, за рулем которой сидела девушка. — Видите или нет? — вновь спросил его таинственный пассажир. — Вижу, — отозвался Никонов. — Ну, так вот. Любая ваша попытка избавится от моего общества, закончится тем, что вы и пискнуть не успеете, как взлетите на воздух. Но даже если сумеете выпрыгнуть, вы все равно труп. Надеюсь, что вы не будете прыгать и преодолевать барьеры как породистый жеребец какого-нибудь арабского шейха. Не задавая лишних вопросов, вы просто едете туда, куда я вам буду показывать. И чем быстрее и благополучнее мы доберемся до нужного места, тем больше шансов будет у вас выжить. — Вы угонщик или террорист? — спросил профессор, сбрасывая немного скорость. — Ни то, ни другое, — отозвался Игорь, а это именно он сидел в машине профессора, в то время как Ольга с остальными ребятами следовали за ними на своем авто. Никаких взрывных устройств, огнеметов, пушек и другого стратегического оружия у них не было, кроме еще одного пистолета, который находился у Андрея и тот держал машину профессора на мушке. Игорь отчаянно блефовал, но так убедительно и умело, что Никонов не только поверил в его блеф, а просто кожей ощущал, как он горит в своей собственной машине или возле нее, от выстрела какого-нибудь грандиозного оружия. Удивляться было нечему — оружие мог достать, кто угодно, были бы деньги, правда, деньги нужны были немалые, чтобы приобрести даже обычный пистолет, но тот, кто ездит на такой машине, которая сейчас их сопровождает, не нуждается в деньгах — это сразу видно. «Мерседес — Х 3000» стоит кучу бешеных денег, оснащен по последнему классу мировых стандартов, так что в словах незнакомца держащему ствол у затылка профессора можно было даже не сомневаться. — Тогда для чего вы все это затеяли, — спросил профессор, — если не преследуете цель убить меня или забрать машину? — О целях позже, профессор. Меньше слов сейчас, лучше следите за дорогой, и на выезде из города, не советую вам останавливаться у поста проверки. Я знаю, что вы никогда этого не делаете, но сейчас у вас может возникнуть такое желание. Неправильное желание, — сказал Игорь, слегка вдавив дуло пистолета в умную профессорскую голову. — Но если меня остановят, как я могу, не подчинится? — возмутился профессор. — Не делайте из меня идиота. Включите «желтую линию», как вы это делаете всегда, и машина автоматически зарегистрируется. Или вы думаете, я о ней не знаю? — Тише, тише. Не давите так сильно, — взмолился Никонов. — Я включаю, включаю… Он нажал на кнопку и снаружи ярким, желтым светом загорелась полоска, опоясывающая авто, как лента подарочную упаковку, обеспечивающая беспрепятственный проезд и автоматическую регистрацию, по факту проверки, не числится ли автомобиль в угоне, его технические характеристики и прочее. Это дорогостоящее приспособление, зато избавляющее вас от общения с постовыми и потерю времени, если вы куда-либо спешите. — Вот так-то лучше, — заключил Игорь. — Но куда вы меня везете? — все допытывался профессор, надеясь узнать хотя бы немного об истинной причине такого захвата, чтобы попытаться как-то освободится от этого человека с оружием и, похоже, тупыми мозгами. — Все, никаких вопросов, — отрезал Игорь металлическим голосом. — Обещаю лишь одно, что вы будете живы, если будете вести себя хорошо. А если вы останетесь живы, значит, узнаете ответы на все вопросы, которые сейчас вас так сильно интересуют, еще одно слово сейчас и по приезду на место, я изобью вас как скотину, живого места не оставлю. Так что лучше заткнитесь и следите за дорогой, и моими указаниями. Говорить буду только я. Профессор замолчал, и весь остаток пути не произнес ни слова. Он видел, в какой поселок они въехали, и еще большее недоумение объяло его мозг: — «Разве здесь могут жить такие люди?» — думал он, подъезжая к воротам одного из домов и въезжая на его территорию. В его голове не укладывалось три вещи: место, куда они прибыли, автомобиль, который их сопровождал и поведение его попутчика. «Здесь живет элита, даже госслужащие. Как эти ублюдки могли заиметь здесь дом?» Но вот его заставили остановиться перед дверью гаража и выйти из машины. Он повиновался. Дальше все пошло очень быстро. Его посадили в машину преследователей, освободив место на заднем сидении, и они въехали в гараж. Его же автомобиль остался на улице. В гараже его заставили выйти из машины и, приведя в эту комнату, захлопнули за ним дверь. С того момента с ним беседовали лишь дважды и то, инициатором одного из этих разговоров был он сам, когда просил снять с него наручники. Ни о судьбе своего автомобиля, ни о своей семье, да и вообще ни о чем, даже о времени суток профессор ничего теперь не знал. Телефон, часы, а главное таймер у него отобрали, проверили все карманы, швы, осмотрели тело. И оставили прозябать в этой трущобе, как последнего, законченного уголовника. Хотя даже хуже — тем хотя бы разрешается прогулка, а он сидит как замурованный в склепе. «Боже, как же болит голова…» Открыв кран, из которого потекла тонкая струйка воды, оно умыл лицо поросшее щетиной, — от чего стало еще неуютней и противнее, — но это не принесло никакого облегчения. Тогда профессор засунул голову под кран и постоял так с минуту другую. Вытершись полотенцем, висевшим рядом на крючке, вделанном в стену, он подошел к кровати и снова лег. Но сон не шел. Ему мешал рой мыслей кишащих в голове, и ряд вопросов на которые он пытался найти ответ все это время, что пробыл в этой камере. Он перебрал в памяти разговор, с Ольгой пытаясь найти в нем какую-то скрытую истину: почему он здесь? За что его хотят убить? Да, она еще говорила о каких-то детях, убийцей которых являлся якобы он, Никонов! Но это бред! Полнейший бред! «Я не убивал никого в своей жизни. Даже какую-нибудь бродячую собаку, не то, что человека! Ребенка! Что нужно этой девчонке и всей ее компании? Какая подоплека таится во всей этой истории, в обвинении предъявленном ему? А может, им нужны какие-то сведения относительно моей работы, исследований, опытов? Может это конкуренты придумали такой сногсшибательный сценарий, чтобы вызнать о его последней разработке заказанной Президентом. Но чего они добьются, даже если я им расскажу? Это огромные деньги, финансирование государственного уровня, да и применятся, будет только в общественных масштабах, а не в единичных случаях. Новое открытие в генной инженерии, касающееся изменения человеческого строя! Я разработал то, что еще никому не удавалось сделать до меня и вряд ли удастся. Полное преобразование человеческого организма, всех его клеток, их перенастройка на любой необходимый вид! Из обычного алкоголика, путем вакцинации с точной дозировкой до одного нанограмма, можно сотворить чудо-человека в течение недели. Но если даже они будут знать все формулы, получат все таблицы и биоключ, то все равно не смогут этим воспользоваться, потому что биоключей два. И один из них находится лично у Президента. Повторить, скопировать второй ключ с его ключа — невозможно! У них разные настройки, и одна не будет работать без другой, как и две одинаковых. Если конечно они не пойдут на то чтобы сцапать и главу государства, и приволочь в эту трущобу. Но нет, если они смогли затащить меня, да и то, потому что я сам отказался от охраны, то уж Президента им не взять никогда. И биоключ, и Президент охраняются так, что нужен, по меньшей мере, штурм большой, хорошо вооруженной армии, чтоб попытаться добыть и то и другое. Вряд ли у них есть такое мощное сообщество. Конечно, они могут пойти на шантаж, взять в заложники семью, но здесь решение принимать уже не мне… здесь я буду бессилен… А Президент вряд ли отдаст свой биоключ ради жизни двух женщин… О, боже…» Заслышав приближающиеся шаги, профессор приподнялся с кровати, и в ту же минуту окошко в двери открылось, и уже знакомый мальчишеский голос произнес: — Завтрак… Забирайте. «Значит утро», — заключил профессор. — «Если завтрак, значит утро. Третий день. Может быть, сегодня что-то прояснится». Он подошел к двери, забрал поднос, на котором стоял бокал горячего кофе, тарелка с бутербродами и вторая такая же, с куском вишневого пирога. Поставив поднос на стол, профессор принялся завтракать. За едой, его так же одолевали мысли касательно его узнического положения, а равно и такой, главный вопрос: «За что?», и, что им всем от меня нужно? Суд! Какой на фиг суд? Они хотят пробраться в эфир и сделать его нынешнее положение общественным достоянием? Ну что ж хорошо. Это шанс… Шанс спастись… Ведь как только они запустят необходимое оборудование, отключат все программы, их тут же засекут и этой безумной игре настанет конец. Но они могут успеть убить меня?! Конечно, могут! Плевое дело. Секундное. Нажал на курок, и нет ни тебя, ни твоих мозгов. Соскребут их со стенки эксперты, сложат в мешочек и в мой же институт и сдадут. На исследование. Ну и пусть… Лучше уж так, чем жить такой жизнью, какой живу я. Не принадлежу ни себе, ни семье. Вот только Даша и Алина… За них я боюсь больше всего… Если их не тронули, я умру спокойно. Меня ненавидит мир, я вынужден работать и заниматься не тем чем хочу, а тем, что приказывают. В случае неповиновения все равно смерть. Уж лучше так…» Мысли профессора вдруг перешли на минорный лад и он даже почти смирился со своей участью. Это произошло то ли от отчаяния, то ли этому послужила неугомонная головная боль, то ли вправду он просто устал от того, что не принадлежал себе, и такой финал его устраивал больше всего. «Лишь бы поскорее все это закончилось… Лишь бы поскорее…» Профессор встал из-за стола, лег на кровать и закрыл глаза. Так он лежал и представлял себе свою смерть. Думал о том, какой наступит покой, где не будет никого — ни Президента, ни ненавистной порою работы, ни этих людей, которые держат его здесь. Лишь покой и тишина, о которых он так давно мечтал. Но вместе с этими мыслями о покое и тишине, которыми он тешил себя, вдруг невесть откуда стал выползать страх, такой знакомый, легко узнаваемый, веющий холодом и тоской, то вспыхивающий в теле нестерпимым жаром, оседающий где-то в животе и постепенно переходящий в ужас. Это, наверное, единственные несовместимые вещи — желание смерти и сама смерть. Если почти все можно сопоставить, даже абсолютные противоположности, путем каких-нибудь изысканий, то о чем думал в этот миг профессор, выдержать долго было невозможно. Человек желает смерти… Очень хочет повстречается с ней, зовет ее, умоляет посетить его бренную жизнь и забрать ее. Ему уже ничего не надо. Ничто его не интересует, ничего не держит и не прельщает. И вот он зовет ее, зовет, а когда она, услышав этот зов, приходит, еще не свершив свой акт, а просто стоит за дверью, то место нестерпимому желанию вкусить ее поскорее и закончить дело, уступает страх — он как лазутчик внезапно, молниеносно выползает из каких-то неведомых глубин и начинает мучить и терзать твое тело и душу. И ты уже не хочешь умирать, не потому что жизнь, стала вдруг, нравится тебе, а потому что ты боишься — страх делает свое дело. Мучительный гибрид желания и страха становится твоей внутренней вселенной, живет в тебе вариациями, неожиданными мыслями о том, что тебя не станет. Навсегда! Пыль… Ветер… Пустота… Вот, ты смотришь на себя в зеркало, двигаешь руками, ногами, головой, что-то говоришь, думаешь, вот где-то под левым плечом стучит твое сердце, и все это в одну секунду перестает существовать. Может перестать существовать… Когда ты это осознаешь, ощущаешь реально, тогда и открывается вся истина, вся картина между нежеланием жить и реальной жизнью которая бьется в тебе, сопротивляется под воздействием еще одно гостя — страха, который непрошено вошел и никуда не собирается уходить. А смерть стоит за дверью, и прогнать ее, избавится от ее дыхания, ощущаемого через любые преграды — уже невозможно. И тогда — борьба. Война! Страха и смерти. Тогда все наоборот. Сопротивление, только что смирившейся плоти и смятение мыслей. И страх начинает перерастать в ужас, а ужас приобретает, облекается в оболочку инстинкта, чтобы сохранить, во что бы то ни стало, то, от чего ты совсем недавно, так легко и спокойно собирался отказаться, с чем собирался расстаться без сожаления. Жизнь! Борьба за то, что так было ненавистно тебе. Замкнутый круг. Но война началась. И должен быть и проигравший и победитель. Кто окажется сильнее? Кто одержит победу, возьмет верх, и одолеет? Ответа нет. Страх — это лишь инстинкт, а смерть — это реальность, от которой как бы ты ее ни боялся, избавится, убежать, укрыться — просто нельзя! Профессор засыпал и просыпался с этими мыслями и ощущениями, от чего этот день превратился для него в кошмар, и как он ни пытался думать о чем-то другом, страх и смерть стояли у него перед глазами не желая покидать его сознание. Проснувшись в очередной раз, он услышал уже знакомый щелчок защелки и тот же бесцветный голос: — Обед… И больше ни слова, лишь терпеливое ожидание, когда Никонов заберет поднос с едой. Профессор даже не видел лицо приходящего, потому что тот никогда не склонялся до уровня пояса, на котором располагалось окошко. Профессор видел лишь его руки и часть одежды. Попытавшись задать один раз какие-то вопросы, он получил в ответ лишь звук удара закрывающегося окошка намного сильнее, чем обычно и чертыханье за закрытой дверью. Профессор взял обед, поставил его на стол и снова лег в постель. Есть не хотелось. Тело ломило от долгого лежания, но вставать не хотелось еще больше. Слабость, уныние, головная боль, страх и другие телесные, и душевные чувства сплелись в один клубок. Они опутали его так крепко, что сил не оставалось ни для чего другого, кроме как неподвижно лежать в постели, где было тепло, и хоть немного отпускала дрожь, бегающая по телу ежовыми иглами. Профессор боялся так, как ни боялся еще никогда в жизни, и это злило и раздражало его, отчего делалось еще хуже. Но гнев наконец-то пересилил все остальное, и профессор впал в состояние отрешенности. «Пусть будет, так как они этого хотят. Ну, что ты стонешь? — говорил он сам себе. — Ничего не изменить, либо жизнь оборвется в ближайшее время, либо ты умрешь от инфаркта, либо кто-то сумеет тебя спасти. Другого не дано. Даже из трех вариантов, большая часть ведет в могилу. Убейте меня. Мне наплевать». И он снова засыпал и просыпался. Ему снилось что-то абсолютно неопределенное, исковерканное, что он так и не смог вспомнить ни одной картинки из своих одичавших снов. Они были до того странные, больше похожие на сюжеты Пикассо или что-то подобное, чем смущали профессора когда он открывал глаза и ловил последний момент ускользающего кадра, смаковал его, подбираясь то с одной, то, с другой стороны. Но в итоге бросал это занятие и отпущенная картинка, не сдерживаемая цепкими когтями профессорского сознания, тут же бесследно исчезала! Когда в третий раз он услышал знакомый звук открывающегося засова, то даже не поднялся с постели, а лишь слегка приоткрыл глаза намереваясь послать этого засранца, носящего ему завтраки, обеды и ужины, куда подальше, настолько далеко, насколько позволял его лексикон нетрадиционных выражений. Но вместо ожидаемого проема небольшого окошка, отворилась дверь, вернее, даже распахнулась, так широко, что профессор смог увидеть небольшой уголок гостиной через открытую дверь коридора, а так же мальчишку, который ударил его в первый день допроса, и уже знакомую ему девушку Ольгу, предводительницу этой банды террористов-подростков, «похитителей и убийц» — как он их про себя прозвал. Состояние полудремы вдруг слетело с профессора как ненужная шелуха и в сердце, душу, и желудок вновь закрался страх и побежал, растекаясь тонкими, холодными, просто ледяными струйками по всему телу будоража и сводя с ума. И Никонов понял, что час настал. Что сейчас решится его судьба, и эти последние минуты его жизни, как он считал, вдруг показались ему бесконечно огромными, словно часы замедлили ход, и все движения он видел, как в замедленной съемке. Ноги стали ватными, язык прилип к небу, сердце, сделав несколько сильных, мощных ударов вдруг куда-то исчезло, словно провалилось в дикую, звенящую пустоту и профессор перестал ощущать его в своей груди. Он заставил себя подняться и сесть. Собрав все свои оставшиеся силы, пригладил рукой растрепанные волосы, потер ладонями лицо, словно сбрасывая минутное оцепенение, поднял глаза и уже вдруг кристально-чистым прояснившимся взглядом посмотрел на своих судей, на тех, которые обещали осудить его на смерть и казнить, согласно вынесенному ими приговору. Профессор уже смело смотрел в их лица. Страх куда-то исчез, как исчезли и сердце, и душа, и мысли. Исчезло все, даже жизнь, которую он прожил. Исчезла, словно ее никогда и не было, будто он только что родился и, открыв глаза, осматривает новый мир. Он вдруг ощутил пустоту, стоящую за его спиной и все прошедшие годы, сорок пять долгих лет канули в небытие, но эта потеря не только не испугала, но и окрылила профессора. Ольга и Игорь, следившие за переменами в его лице, тоже сумели прочитать всю гамму чувств от начала до конца. Они с сожалением, каждый для себя, заключили, что профессор стал вдруг абсолютно ко всему безразличным. Никонов усмехнулся и, поднявшись с постели, выпрямился во весь рост. В руке Игоря тут же возник пистолет, который был направлен точно в грудь профессора. Никонов помотал головой, но Игорь не понял его жеста и качнул пистолетом. «Мол, ты знаешь, что будет, если…» Профессор знал. Как знал и то, что даже если он и не будет делать этого «если», исход все равно один. Он не хотел говорить и сделал на лице вопросительную гримасу. На что моментально последовал ответ: — Выходите…