Победа или смерть.

Учительница английского бубнила, не смолкая. Ее голос был глухим, как будто продирался через толщу воды, и слова совсем не различались. Кто-то в классе вяло пялился в одну точку доски, а кто-то рисовал в тетради. Редкие усердные ученики, нацеленные на хороший колледж или просто помешанные на оценках, старательно записывали учительский поток сознания в тетради. Как в этой иностранной фигне что-то может быть интересным? Хотя бы чуть-чуть? Мерное царапанье карандашами о бумагу убаюкивало. Иногда, впрочем, сознание выплывало на поверхность и цепляло отдельные фразы, но и тогда общий смысл ускользал, словно мокрое мыло из рук, не пробивая общего сонного состояния. Время течет слишком медленно и урок, кажется, не закончится никогда. Учительница начала жестикулировать в бесплодных попытках разбудить скучающих учеников. Излишне эмоционально декламирует стихотворение заунывного английского поэта. Даже чуть повысила свой неприятный, хриплый голос. Секундная стрелка на часах над доской еле шевелится. Может, сели батарейки? Еще десять минут. Савамура Эйджун тяжело вздохнул и перевел взгляд на окно. Солнце еще высоко. Слабые порывы ветра качают кроны деревьев, растущих под школьными стенами. На ближайшем клёне среди зелёной и вполне еще летней листвы болтается один желтый лист, первый в этом году. «Осень» — подумалось Эйджуну с внезапно накатившей грустью. Вернее, грусть была в нем всегда и никуда не пропадала, лишь притупилась на время, а сейчас вдруг дала о себе знать. Больно кольнула где-то в груди и потекла ниже, в район живота — в свое излюбленное место. Но на этот раз новым едким оттенком в ней прорисовывалась что-то еще, кажется, безысходность. Время течет медленно только на уроках, а для бейсбола мчится, как сумасшедшее. Так и лето для Савамуры на самом деле кончилось гораздо раньше. Не только лето, но и вся жизнь померкла и потеряла какой-либо смысл.

***

Может, стоило заняться чем-то еще? Ну его, этот бейсбол. Он вообще стал играть только для того, чтобы проводить больше времени с друзьями в старой школе. Трусливые мыслишки в последнее время часто захватывали Эйджуна, пока он отсиживался в классе на перемене. В такие моменты одноклассники видели его сосредоточенно листающим учебник и удивлялись внезапному рвению к учебе такого обалдуя, но настоящая причина была в другом. Эйджун постоянно торчал в классе, потому что не хотел встретить кого-то из третьегодок «Сейдо» в коридорах. За то, что он им сделал, можно было ожидать чего угодно и они имели на это право. Да, сэмпаи имели полное право ненавидеть его, могли бы избить, накричать, хотя бы хорошенько встряхнуть, хотя Эйджун знал, что они никогда этого не сделают. Вместо этого они предпочитали хранить презрительное молчание, проходя каждый раз мимо него как мимо пустого места, лишь изредка обжигая взглядами. «И кто только додумался выпустить этого идиота на горку?» — читалось в них без слов, — «Этого бесталанного и абсолютно бесполезного первогодку, который так легко дал себя провести и сбить с толку». Конечно, они винили Эйджуна. Что бы там не говорил Миюки, это Савамура собственноручно покончил с мечтами третьегодок о Кошиене, он подставил Каваками, он завалил игру, когда до победы оставался всего один аут. Эйджун сам винил себя больше всех остальных. Ненавидел, презирал, стискивал зубы до слёз и сжимал кулаки в бессилии что-либо изменить. Ему было невыносимо стыдно. Он больше не чувствовал себя частью команды, просто не имел на это права, не мог даже в глаза им посмотреть, поэтому перестал появляться в общей комнате и выходил из своей спальни только ради занятий. Но и в школе не было легко. Еще бы, проигрыш любимой бейсбольной команды, гордости школы. Конечно, это стало первой новостью на какое-то время. По началу Эйджун часто ловил на себе косые взгляды. Ученики постоянно судачили в коридорах, шептались за спиной и замолкали, стоило оглянуться. До него долетали обрывки различных версий собственного промаха, одна гаже другой. Чего уж там, энтузиасты изгалялись как могли, будто поливая его помоями можно было переписать результаты матча. Это было жестоко и обидно, но он старался терпеть молча, сколько мог, ощущая, что заслуживает наказания. Со временем это вошло в привычку. Савамура научился игнорировать всех и уходить в себя, максимально отрешившись от окружающих. Его лицо при этом казалось пустым и невозможно было понять, о чем он думает и думает ли вообще. Но уж точно ничего не чувствует. И, хотя страсти поутихли довольно скоро (ученикам быстро наскучило обсуждать жертву, которая никак не реагировала на издевки), он уже не мог остановиться. День за днем пролетали в режиме автопилота: Эйджун просыпался, чистил зубы, натягивал форму, шел в школу, сидел на уроках, возвращался в общежитие, переодевался в майку и треники, садился за уроки. Иногда ел, иногда — ложился на кровать и пялился в потолок, тупо ожидая наступления ночи. Как бы невозмутимо не выглядел он внешне, но поражение в матче с «Инаширо» (особенно наедине с самим собой) по-прежнему преследовало его и днем, и ночью. Он видел сны во снах и сны наяву, в глазах застыла картинка из пересмотренной до дыр записи с последнего матча: его пустое лицо, его остекленевший взгляд, надломленная стойка и кривой бросок, попадание в бэттера «Инаширо», Ширакаву. Полуулыбка на губах этого мудака, такая, словно Ширакава все знал заранее или даже сам спланировал тот дэдбол. Охвативший после ужас и полная беспомощность Эйджуна. Суматоха вокруг, все что-то говорят, перешептываются, свистят болельщики «Инаширо». Знак судьи — удаление. Ноги сами несут его к дагауту. Каваками забирает у него мяч, говорит, что позаботится обо всем, но лицо у него такое испуганное, а рука дрожит. Его маленькая фигура поднимается на горку… До конца пленки Савамура не досматривал — перематывал на начало. Радость победы «Инаширо» и убитые поражением лица «Сейдо» достаточно увидеть всего раз, чтобы уже никакие силы не смогли стереть из памяти этот кошмар. Вместе с отбоем он накрывался одеялом с головой, переворачивался на правый бок (к стене), закрывал глаза и погружался в очередной беспокойный сон. Несмотря ни на что, сны все же приносили облегчение. Снились всегда, конечно же, события последнего матча летнего турнира. Глобально они никак не изменялись — это был все тот же проигрыш. Зато в них появлялись сюрреалистические оттенки, что позволяло отрицать происходящее и хоть на время убедить себя, что всего это быть ну никак не могло. Ну не мог Нарумия Мэй стрелять мячом из гранатомета в крокодилью пасть кэтчера-Ицки, которой он одновременно пытался и мяч поймать, и сожрать бэттеров «Сейдо», в руках которых вместо бит извивались здоровенные гадюки. Или не могли зомби-бэттеры «Инаширо» с черными провалами на месте глазниц гурьбой наступать на Эйджуна, омерзительно кряхтя и топорща гниющие пальцы, пока его собственные ноги намертво приклеились к горке какой-то зеленой слизью, не только не дающей сдвинуться с места, но и хотя бы как следует кинуть в тварей синим апельсином, который почему-то оказался в перчатке вместо мяча… После таких снов Эйджун вставал с гудящей, но восхитительно пустой головой. Бывало даже, он проживал целый день без единой мысли о прошедшем турнире, полностью свободным от мук совести. Хорошо, что время лечит. Вряд ли возможно было забыть обо всем до конца, но воспоминания как-то поблекли, все чаще отодвигаясь на задний план. Во многом благодаря бывшей команде, которая все реже попадалась Эйджуну на глаза… или это Эйджун достаточно хорошо научился избегать команду? Просто как-то незаметно начался новый бейсбольный сезон старших школ и было объявлено о новых отборочных испытаниях в «Сейдо». Дел у всех было невпроворот, парни пропадали на тренировках. Не попавшие в прошлом сезоне второгодки, а также многие первогодки повсеместно махали битами и перекидывали мячи, стараясь уцепиться за малейший шанс все-таки оказаться в команде. Старый состав, сильно поредевший после ухода третьегодок-сэмпаев в связи с подготовкой к приближающимся экзаменами в колледж, также усердно тренировался. Фуруя каждое утро наворачивал круги по полю, откуда его слоновий топот был слышен даже в общежитии. Куромочи возвращался в их спальню только ради сна или бросить школьную сумку — и сразу же молча исчезал в направлении поля. Даже Харуичи перестал захаживать: раньше он приходил ежедневно и пытался разговорить Эйджуна, но потом, должно быть осознав всю тщетность попыток пробудить в друге что-то живое, хоть какую-то реакцию, хлопнул дверью и уже не возвращался. Тихий, взволнованный голос младшего Коминато иногда раздавался в памяти Эйджуна, твердя что-то про новые отборочные осенью, про тренировки и булпен, что «все будет хорошо» и что «уж в следующем-то сезоне…». Но как-то все реже и реже, пока окончательно не затерялся в чехарде бессмысленной информации, получаемой на уроках или долетавшей до ушей на переменах от недалеких одноклассников. Можно сказать, что наконец, спустя столько дней мучений ежедневная рутина поглотила Савамуру целиком, размыв и замылив воспоминания не только об «Инаширо», но и о «Сейдо». Пока один дурацкий кленовый листок не всколыхнули разом все то, к чему Савамура уже привык, притерпелся и почти смирился. Мы проиграли. Я проиграл.