Десять дней.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Нет, не так. Утро. Озеро. Остров Буян. Матрац на воде. Я резко распахнула глаза, сопровождая пробуждение истинно-девичьим пронзительным воплем и вцепляясь в плотную ткань. Гляжу, у кого-то все в порядке с чувством юмора, поскольку засыпала я точно в своей постели, в своей комнате на Жилом этаже, а вот проснуться пришлось в относительно отличающейся обстановке. Лунатизмом не страдаю, синдромом внезапных телепортаций тоже. Ну все, Склепова, ты огребаешь. Не буду в деталях описывать, каким именно образом я перебиралась из середины озера к берегу на весьма сомнительном по материалу «плоту», ибо это слишком унизительно. Могу только заметить, что когда я, мокрая аки Поклёп Поклёпыч после свиданий со своей дамой сердца, возвращалась в Тибидохс, настроение мое было сравнимо разве что с эмоциональным состоянием голодной лопухоидной работницы суточного офиса перед критическими днями. Масла в огонь решил подлить и циклоп-охранник. Ну, вернее, как, решил. Самостоятельно сподобиться кому-нибудь испортить настроение он, конечно, не мог. Но вот преградить мне дорогу своей огромной ножищей было вполне в сфере его компетенции.       — Пароль, — лениво, борясь с утренней зевотой, прогудел Пельменник, даже не удосужившись обратить внимание на мое состояние.              — Пароль: ястрашнозлаяилучшеотойди, — процедила сквозь зубы я, делая решительный шаг вперед.       — Не положе…       — Пундус-храпундус, — привела финальный аргумент я, проходя мимо отправившейся в гости к Морфею тушки. Если сей беспардонный и, по мнению преподавателей, преступный поступок заметили, то мне светит получить нехилого пинка от завуча. Однако, честно говоря, в тот момент мне было совершенно все равно. На Жилом этаже царило ранне-утреннее настроение. Во всеобщей пока тишине редко и осторожно хлопали двери; проходя мимо комнат, можно было услышать возню и бормотание. Если бы дверь нашего обиталища не была подстрахована славным защитным заклинанием, клянусь, она слетела бы с петель и оставила памятный отпечаток в стене. Таня, отвернувшись к стене, делала вид, что спала. Да-да, именно делала вид, потому как сон Гроттер был нужен явно меньше, чем предавание тяжким думам о своих душевно-амурных истязаниях.       — Эй, Гробуля, — стиснув зубы и пытаясь одновременно изобразить подобие маньячной ужимочки, протянула я, ненавязчиво покручивая на пальце кольцо. Одеяло зашевелилось, из-под него посыпались сперва пакеты от чипсов, упаковки, а затем с недвусмысленным стуком грохнулась и бутылка. Следы ночного гульбища налицо. И, кажется, в процессе кому-то стало очень весело.       — Ааа, Гроттерушка, — наружу высунулась всклокоченная голова и сонно щурящиеся разновеликие глазки. Ехидная усмешка не сползала с физиономии Склеповой даже спросонья. — Как водичка?       — Искрис фро…       — Соня! Как и было предположено, Татьяна даже не думала о том, чтобы спать в семь утра и, буквально в секунду слетев с постели, смела меня на пол, а выстрелившая все-таки искра ударила в потолок. Донельзя довольная Гробыня расхохоталась, откидываясь на подушки. Я перевела на рыжевласую родственницу укоряюще-раздраженный взгляд и спихнула ее с себя.       — А если в глаз попадешь? — как бы оправдываясь, бросила Таня. — Лучше уж по-старинке. Зажималус втюрис! — негромко, но резко произнесла она и вскинула руку с кольцом в сторону скелета, мирно простаивающего кости в углу. Тот весьма резво оживился и, поскольку Склепова была ближайшей на его пути, заключил визжащую Гробыню в свои костяные объятия. Дружный смех огласил своды комнаты и влился во всеобщий гул окончательно проснувшихся учеников.

***

Пятикурсники – это звучит гордо. Я бы даже сказала, пафосно. Бескомпромиссно. «Не бегайте по коридорам» — «Мы ж пятикурсники». «Перестаньте заговаривать свой стол против маннокашной скатерти» — «Мы ж пятикурсники». «А ну стоять!» — «Пропустите нас, мы пятикурсники». Безграничное удовлетворение. За те годы, что я провела в Тибидохсе, не раз и не два приходилось терпеть травлю и некое подобие дедовщины от старших курсов, но теперь, когда я, наконец, уже не одной ногой, а всем весом опустилась на последнюю ступень обучения, можно было и позадирать мелких. Однако, счастье и торжество длилось исключительно в период с лета после четвертого курса и до первого сентября пятого, поскольку, стоило узреть список экзаменов на этот год, руки не то что опустились, а просто готовы были оторваться.       — Практика сглаза! — впиваясь диким взором в текст, взвывал Ягун. — За что такие муки в самом расцвете сил, мамочка ж ты моя бабуся? — с горя теряя исходную форму бессмертной фразочки, причитал несчастный.       — Ладно еще сглаз, — фыркнул тогда Ванька, так и сяк переворачивая лист со списком экзаменов, словно надеясь увидеть что-то, чего остальные не видели, или, наоборот, стряхнуть ненавистный предмет хотя бы с бумаги. — Боюсь себе представить, что на нежитеведении будет. Я лично относилась к теме экзаменов философски. А как еще к ним может относиться человек, который, дай Древнир, обгонял Гуню Гломова на пару баллов? Если знания первого оценивали на «единицу» и глубочайший фейспалм, то мои, пожалуй, наскребали на «троечку». И в некоторых случаях даже без фейспалма.       — Соня, а можно просто взять и выучить? — с усталым непониманием допытывалась сестра, окончательно потерявшая надежду привить мне любовь к знаниям.       — Можно. Но это нужно не мне, а преподам. Зачем же мне тогда учиться для преподов? — задумчиво тянула я.       — Ты учишься не для преподов, а для себя! — отчаянно пыталась вразумить старшая— Если случится что-то, а я не смогу быть рядом… а ты не сможешь себя защитить…       — Танечка, — со смехом я накрывала ее ладони своими. — Поверь интуиции ясновидящей . Все будет в порядке, а базовые знания – это единственное, что мне пригодится.

***

После истории с утренними водными процедурами настроение, как ни странно, поползло вверх по десятибалльной шкале Ягуния и, к моменту, когда ученики не совсем дружным стадом повалили на завтрак, зависло где-то на уровне шестерки.       — Опа, новая тибидохская русалка! — заорали с одного из столов, стоило моей ноге перенестись через порог Зала Двух Стихий. Возникло безудержное желание либо унести ногу обратно, либо дать ходу и впечатать ее в чью-нибудь физиономию.       — Соня, — предупреждающе протянула шедшая рядом Таня, а присоединившиеся к нам по дороге мальчики удивленно переглянулись. Их пока не посвятили в детали инцидента, но уверена, с такой рекламой я не замедлюсь стать главной новостью дня.       — Тебе очень идет тина, — продолжали распинаться, и я, вскинув исподлобья взгляд, увидела едкую морду Жикина. Все понятно. Здесь даже ногу марать жалко, ибо для такого идиота, как Жора, это все равно не аргумент.       — Угу. А тебе очень идет огромный прыщ на носу, — буркнула я, пряча руку в карман и не слишком заметно выпуская искру. Сегодня вечером перед очередной свиданкой Жикину будет о чем похлопотать.       — Что ты там говоришь? — наигранно прислушался Жорик. — Не понимаю твоего русалочьего языка. Малолеточки, облепившие его за столом и вставшие ни свет ни заря специально ради своего кумира, подобострастно захихикали, кто-то начал шептаться и закатывать глаза, якобы это выглядело насмешливо. Быстро скосив взгляд к преподавательскому столу и не обнаружив там никого особо опасного, я молча наградила Жикина и его прихехешниц известным жестом среднего пальца руки и уставилась на столешницу в ожидании еды.       — О чем это они? — с интересом осведомился Ягун, ухитряющийся одновременно внимательно следить за происходящим, листать положенный на стол каталог какой-то лысегорской лавки и держать скрещенные пальцы на удачную скатерть. Ах да, почти уверена, что при этом он еще кого-нибудь подзеркаливал. Скривившись, я без особой охоты поведала утреннюю историю. Таня сохраняла трагично-серьезное выражение лица (впрочем, по-моему, оно уже стало для нее своеобразной маской), а внук Ягге едва сдержался, чтобы не заржать. По крайней мере, щеки его смешно надулись, а уши, казалось, оттопырились еще больше. И как он мог мне раньше нравиться? Зато Ванька, окончательно проснувшийся после этого рассказа (по коридору, когда мы выцепили его из комнаты, он шел словно зомбак), наоборот, проявил негодование.       — Пятый курс, через два месяца экзамены сдавать и выпускаться, а ведут себя, как идиоты, — нахмурился он, протыкая вилкой беззащитный блинчик — на этот раз скрещенные пальцы Ягуна сработали — и косясь почему-то на Жикина.       — Вы как хошише, а я до ших пор не верю, что все вот так вот жаконшится, — набив рот, прошамкала я.       — Все когда-нибудь заканчивается, — философски подметил Баб-Ягун.       — Мы же только вчера Дрыгус-брыгус выучивали, — продолжила я на свою голову.       — Это ты только вчера, — мигом села на своего конька Таня. — Нормальные люди уже все конспекты собрали у младших курсов и сидят, готовятся. Я лично вполне готова выпуститься, — пожала плечами сестрица и перевела прямо-таки орлиный взгляд на Ваньку. — К тому же, впереди еще магспирантура. Не правда ли? За столом повисло напряженное молчание, настолько мощное, что его, казалось, можно прощупать рукой между этими двумя. Я мгновенно ощутила себя очень лишней, и Ягун, кажется, тоже.       — Ну, я наелась, — поспешно засобиралась я, вылезая из-за стола.       — Ты один блин съела, — оторвавшись от дуэли взглядов с Таней, удивленно напомнил Валялкин. Вот уж папаша-наседка!       — Эээ.. а вот и не один. Два. А ты мне что, в рот смотришь? — ляпнула я первое, что пришло на ум, но, поймав уже три непонимающих взора, окончательно направилась к выходу.       — Странная она что-то сегодня, — донеслось вслед, хотя явно обращалось не ко мне. — Мозги себе, что ли, на озере отморозила... И я вас люблю, ребят.