Десять дней.

Бейбарсов не обманул, и буквально в течение часа легким движением трости я была освобождена от проклятия, изумленно пялясь на свои непривычно гладкие и чистые руки. От сего занятия меня, правда, здорово отвлекал некромаг, вздумавший уточнить, как именно Таня выпила зелье, что с ней после этого случилось, и как скоро проявилось его действие. Не знаю, почему я не призналась ему в истинном повороте ситуации. Это было как-то слишком… нашим с Таней делом. Глебу я вдохновленно соврала, что, дескать, проглотила она всю чашку в два глотка, потерла живот и выдала как на духу, что невинна аки Дева Мария. Ответ, которого он ждал десять дней и ради которого чуть не убил меня, вроде как его устроил, но без особого удовлетворения. Мне даже показалось, что он еще больше озаботился, но на этом моменте наши общие дела были закончены, и мы, обойдясь без рукопожатий и прочих скреплений совершенной сделки (чего я, признаться, побаивалась), разошлись в разные стороны. Тане не пришлось врать вообще. Я предупреждала ее, что с якобы последствиями черномагического заклинания мне поможет Глеб, а очищенные от нарывов руки были тому самым честнейшим подтверждением. И совершенно не обязательно ей знать, что приключилось на самом деле, и что пришлось мне пережить за последние десять дней. Некоторые вещи лучше сохранить в тайне даже от близких людей, причем сохранить желательно на всю жизнь. Чем позже раскроется обман – тем стыдливее будет признаваться в старой лжи. На обед я спешила, обогнав всех сокурсников и буквально прыгая от нетерпения. Есть хотелось с адской, невероятной силой, словно бы я голодала минимум неделю. Живот призывно урчал, когда молодцы раскидывали самобранки, и, едва на столе образовалась – вот невезение! – манная каша, я немедленно и с жадностью накинулась на нее, ловя изумленные взгляды Тани и мальчиков. Когда с третьей тарелкой было покончено, я откинулась на сидении и принялась разглядывать окружающую обстановку. После совершенного договора мне казалось, что мир повернулся под каким-то новым углом, что я как-то по-иному смотрю теперь на все, что было давно знакомо и привычно. Вот за столом чуть левее устроились неразлучные Пупсикова с Попугаевой. На еду они почти не обращают внимания, поглощая ее как бы фоново, на первом же месте, как всегда – сплетни и хихиканья. Притом, обе так стреляют глазами по сторонам, что волей-неволей становится неуютно, будто их взгляды пытаются пробраться в какое-то очень личное пространство. Там, подальше – Зализина, заламывая руки, причитает о чем-то сидящему напротив Тузикову, не обращая ровно никакого внимания на дымящиеся под ее носом пирожки. Тузиков относится к воплям соседки чисто по-мужски – молча поглощает один пирог за другим, забывая запивать, а в его мечущихся по сторонам глазах так и читается желание заткнуть какую-нибудь сдобу говорливой Лизе в рот. А вот – почти что сзади нас – примостились некромаги, тоже едва ли притрагиваясь к еде. Однако за их столом, в отличие от зализинского, царит не истерия, а наоборот, какое-то трагичное молчание. Случайно я перехватила взгляд Лены, который она оторвала от столешницы, и в глазах ее мелькнула искра испуга. Все трое, нет-нет, да и поглядывали на наш стол, точно выжидая чего-то, и при этом, почти не замечая меня. Пожав плечами, я хотела было повернуться к своим, но тут стремительно – практически на секунду – пересеклась взглядами с Бейбарсовым, и… поняла, что мне плохо. Очень плохо. Сорвавшись с места, я на дрожащих ногах кинулась прочь из Зала, молясь о том, чтобы успеть, хотя проклятая каша уже едва ли не лилась изо рта. Блевала я долго и почти беспрерывно, изнуряя свой организм и очищая его от всей возможной дряни, которая сидела в нем после проклятия Бейбарсова и его зелья. Правда, для всего в этой жизни, даже магической, есть норма, и сейчас эту норму я явно превышала. К концу второго дня от дурноты уже троилось в глазах, перемещалась я исключительно по стенке, почти вслепую, да и, судя по взглядам окружающих, выглядела не лучше мертвяка. В какой-то момент я остановилась в коридоре Жилого Этажа и вдруг поняла, что не сделаю больше ни шага. Меня словно вывернули наизнанку, перемололи в мясорубке, пропылесосили изнутри… Ноги и руки тряслись, картина перед глазами затуманивалась и расплывалась, а внутри снова поднималась волна тошноты. — Соня! — сквозь туман прокричал высокий женский голос, а в следующий момент я провалилась в пустоту. Никогда не была в таком странном бреду. Будто бы я оказалась внутри какого-то организма, наблюдая, как сотни и миллионы клеток несутся к одному большому плотному шару, разрастающемуся каждую секунду подобно снежному кому. Миг – и вот он уже из крошечной горошины стал размером с меня, потом – больше меня, а потом я поняла, что я всего лишь еще одна клеточка, беспомощная и беззащитная, и сейчас меня вберет в себя это пылающее огнем чудище… Долго не могла понять, вернулась ли я в реальность, или же это продолжение страшного сна. Белеющий потолок над головой, однако, намекал на то, что, по крайней мере, сознание уж точно в материальном мире, а потом ощутилось и тело со всеми присущими ему чувствами – я услышала голоса. Судя по бормотанию из соседнего помещения, собралось здесь немало людей. Я очень аккуратно скосила взгляд, не спеша обнародовать свое присутствие, но увидела только смутные силуэты за полупрозрачной шторкой. Магпункт! Вот я где, и вот почему потолок надо мной такой белый. Точно, лежу на койке, а там, отгородившись от меня перегородкой, собрался весь преподавательский состав. Неожиданно. Любопытство сжигало меня, но взрослые осторожничали, так что приходилось сильно напрягать слух, дабы различить хоть что-нибудь.       — У них же не может быть… — низким хриплым басом сомневался кто-то, кажется, Соловей.       — Обычным способом — нет, — взволнованно отозвался голос академика – его ни с чьим не спутаешь.       — Я бы за обычный способ… — повысил тон некто суровый, без сомнения, Поклеп. — Зомбировал!       — Поклеп! — предупреждающе шикнул Сарданапал, поворачивая голову в сторону, где находилась я. Приоткрытые глаза мгновенно сомкнулись, усиленно изображая глубокий обморок. — Зомбирование здесь еще… — фразы предательски обрывались. — Да за каждый ингредиент этого зелья можно с одного щелчка Магщества улететь в Дубодам.       — Так за чем дело стало? — продолжал кипятиться завуч. Академик шумно вздохнул.       — Месяц до выпуска. Сомневаюсь, что им нужна магспирантура. А сдавать их Магществу – не наш почерк.       — Вы хоть понимаете, что это не запук, и даже не проклятие, за которое можно погрозить указкой, — обеспокоенно вмешалась женщина. — Если они пошли на такой эксперимент, если не побоялись…       — Меди, это все сейчас бессмысленная демагогия, — силуэт Сарданапала метнулся в сторону, словно бы академик не находил себе места. — Нужно спасать девочку, пока это… Я чуть было не вцепилась зубами в подушку от досады. Опять он сбавил тон, опять я не расслышала самого важного!       — А если не успеем? — мрачно подал голос Тарарах, и я не без удивления заметила его массивную фигуру ближе всех к перегородке. Повисло молчание, продлившееся несколько мгновений. Я поняла, что происходит что-то действительно серьезное, что не дешевой потехи ради преподаватели столпились возле меня, что я сделала, возможно, нечто страшное, приняв то зелье… Но камнем с души обрушилась мысль о том, что я, в любом случае, уберегла от этого Таню. Иначе бы, наверное, именно ее, мою многострадальную сестрицу, сейчас с таким страхом и волнением обсуждали вполголоса одни из самых сильных магов современности.       — Я не знаю, — на изумление отчаянно проговорил академик, вновь перемещаясь по комнате. — Не тебе, Тарарах, объяснять, как это произошло. Они уже единое целое, общий организм, а что будет дальше… я не знаю. Я не поняла, почему не сдержалась, и все же издала странный звук, не то стон, не то неудавшийся вскрик, но присутствующие мгновенно замолчали и обернулись ко мне. Из группы учителей мгновенно выскользнула Ягге, на всегда безмятежном лице которой сейчас застыл нешуточный страх, плохо скрываемый ее извечной полуулыбкой.       — Ты только не волнуйся, деточка, — накрыв мои бледные руки морщинистой теплой ладонью, проговорила она, второй рукой касаясь вспотевшего лба. — Теперь нельзя.