Десять дней.

До Зала Двух Стихий я неслась, не разбирая дороги. Четко планировать действия, как показала практика в кафешке – дело заведомо гиблое, так что я просто спустилась и принялась шарить по еще пока общему столу, стоящему для любителей ночного дожора. Своими полуатрофированными конечностями было сложно приготовить даже элементарный бутерброд, но я справилась и, не теряя даром времени, направилась назад. В одной из галерей, оглядевшись, я извлекла из кармана джинс многострадальную склянку, которая уже даже слегка потрескалась с одного бока, встряхнула ее и опрокинула все оставшееся содержимое в чашку. Взрыва не произошло, духи хаоса наружу не вырвались, и даже чай почти не поменял цвета, став только чуть более насыщенным по оттенку. Я формально успокоилась и без приключений (надо же!) добралась до комнаты. Гробыня, на удивление, испарилась оттуда, хотя еще недавно не собиралась даже головы отрывать от подушки. Таня полусидела на кровати, уткнувшись в какую-то бумагу, и, судя по тому взгляду, что она кинула на меня, этой бумагой была моя «прощальная» записка.       — Соня, это что? — с присущей ей подозрительностью спросила сестра. Я пожала плечами, ставя чашку и бутерброд на ее прикроватный столик.       — А что, я не могу сделать приятное сестре?       — Можешь, — осторожно подтвердила Таня. — Но это выглядит как-то… трагично что ли.       — Это потому, что ты везде ищешь трагедию, — парировала я, и протянула ей кружку, задержав от волнения дыхание. — Кстати, тебе последние дни как-то плохо… — осмотрительно, издалека начала я. — И о глуши говоришь, и о детях… Ты случайно того… не беременна? Слава Древниру, пока я держала чашку в руках, потому что Таня дернулась так, что выплеснула бы все до последней капли.       — Что тебе только в голову ни взбредет, — однако, улыбнувшись, произнесла она с полуукором-полуинтересом. — Нет, теткой ты сейчас не станешь. Это, к тому же, пока… физически невозможно, — ответила она с такой простодушной улыбкой, что никакого зелья не нужно было, чтобы понять – она говорит правду. Все. Формально я соблюла свою часть сделки, и ответ сестры, без сомнения, верный, я передам Бейбарсову. Но Таня потянулась к чашке, в которой чай уже предательски окрашивался сочно-бордовым цветом, и тут время на какие-то доли секунд замедлило свой ход. Я вдруг вспомнила, как помогала мне сестра, едва я оказалась в незнакомом, чужом и ужасающе огромном Тибидохсе впервые. Да, ей было тоже страшно и непривычно, но она находила в себе силы, чтобы успокоить меня и просто быть рядом. Она никогда не бросала меня в беде, в то время как сама зачастую оказывалась в сложных ситуациях, где не лишней была бы моя помощь, а меня не было с ней. Таня скорее отказала бы себе, чем мне. Она круглый год летала на завывающем ветру в осенней шапочке, зато мне с Лысой Горы заказали новенькие огнеупорные перчатки, которые я одела от силы два раза за все время обучения. Таня часто могла врать себе, но со мной была честна. Она любила меня так самозабвенно и искренне, что внутри в один миг поднялся вихрь воспоминаний, а сердце защемило от чувства вины. Что бы ни было в той банке, которую вручил мне Бейбарсов – это могло подвергнуть Таню опасности. И как смела я, эгоистичная маленькая тварь, бросать на амбразуру единственного драгоценного человека в своей жизни?       — НЕ ПЕЙ! — как безумная заорала я, вырывая чашку у нее из рук. Повисла резкая, обрывистая тишина, и хотя взгляд был сфокусирован сейчас только на злочастной кружке, я была уверена, что сестра неотрывно смотрит на меня. Пожалуй, идиотами все-таки не становятся, а рождаются. У меня было великое множество вариантов, начиная от выплескивания содержимого в любом из четырех направлений и заканчивая тривиальнейшим битьем посуды об пол. Но нет же, Соня Гроттер не может поступить так, чтобы действие растолковали как «разумное». Смешанная жидкость неприятным жжением обожгла горло и провалилась в недры моего организма. Чашку я очень аккуратно вернула на место. Словарь Даля не придумал еще таких слов, что могли бы описать взгляд Тани в тот момент. Какофония чувств, эмоций и вопросов в ее голове слились в совершенно эпичное выражение лица.       — Чай у тебя сладкий был, — устало усмехнулась я, впервые за последнюю неделю вздыхая с облегчением. — Вечно я не смотрю, куда сахар сыплю.