Осознавая монстра

«Нельзя дружить только с солнечной стороной человека» Эрленд Лу, «Фвонк»

Голова Клариссы металась по подушке. Жар и лихорадка давали испарину на лбу и щеках, пылающих нездоровым румянцем. Кларисса спала то беспокойно, то словно проваливаясь в сон без сновидений. Когда это случалось, её лицо становилось ровным, бледным, похожим на детское, и Ганнибал снова и снова ловил себя на мысли, что нянчится с Клариссой, как нянчился с сестрой в военные годы: та же хрупкая ускользающая жизнь, что находится в его руках. Ведь и решение стать хирургом пришло к Ганнибалу не сразу. Невероятное очарование смертью, замирание жизни у самого края — сколько это вызывало восторга от соприкосновения с извечной тайной бытия. Но если Ганнибал с восторгом смотрел на то, как люди умирают, то жизнь возвращал нехотя, хотя и делал всё, что было положено, но не получал от процесса никакого удовольствия, возможно, именно поэтому он стал самым лучшим хирургом на курсе, потому что никогда не попадал в эмоциональные ловушки: не впадал в горячку и не совершал промахов из-за волнения, равно как и не был подвержен эйфории от успеха. Кларисса, её тонкие руки, изящные пальцы. Доктор бережно протирал их влажным полотенцем, а затем долго вдыхал ароматы, оставленные на ткани. Фетиш? Нет, в этом акте не было пошлой противоестественной неизменной страсти (какая жила в Мигзе, за что он и был наказан), просто доктор иногда думал на языке запахов, как иные мыслят на языке музыки, впрочем, музыкальное, равно как и цветовое, всё это были знакомые доктору виды мышления. Доктор радовался своей предусмотрительности и тому, что прихватил с собой пару флаконов тех особенных духов, какие сделал для Старлинг ещё в Вашингтоне от имени Ринальдо. Доктор Лектер достал флакон и приложил его к полотенцу, едва капнув духами на ткань, затем он медленно провёл полотенцем вдоль шеи Клариссы, переходя на плечи и грудь. В этот момент, когда до обостренного обоняния донёсся аромат, скрывающий в себе немыслимую глубину оттенков, глаза Лектера вспыхнули, как уголья в затухающем камине, растревоженные нетерпеливой рукой. Минуту пребывая в стране блаженных грёз, доктор нехотя вернулся и прикрыл тело Старлинг одеялом. А вот чего никак не мог вспомнить доктор, так это запаха сестры. Он помнил, как пахла кожа матери, какие запахи были в её комнате, как пахло в кабинете отца, но совершенно не помнил запахов Миши. Наверное, потому, что Миша целиком и полностью перешла в умение доктора чувствовать вкус. Вкус и образ Миши был во многих его кулинарных полотнах. Вообще в особенные вечера, когда на стол подавались блюда с секретным ингредиентом, то Лектер совершал путешествие вглубь образов, рожденных туманным сознанием. Это были полунамеки и полуметафоры, воссоздаваемые из напечатлений от человека, от места, где он находился, что связывало его с моментом смерти, что его предвосхищало, какие люди должны были собраться за столом. Это была сложная композиция, выстроенная и выверенная идеально и специально ко времени и месту великим и ужасным умом. Наслаждение такой пищей было опасно. Опасно тем, что иной уже больше и не хотелось. Не зря о званых вечерах в доме Лектера ходило так много легенд. Хм, теперь наверняка все приглашенные жалеют об этом. Жалеют потому, что не могут забыть, и не знают наверняка, а был ли тот паштет, что вызвал самый удивительный восторг в жизни, на сто процентов не из человечины. Хм, милые приятные воспоминания, шалости с щепоткой сарказма. Люди всегда заслуживают того, что с ними происходит. Для доктора это была неоспоримая аксиома. Всё время, пока Старлинг находилась без сознания, доктор спал рядом с ней, сидя в высоком кресле. Спал он чаще утром, ночью же вглядывался в мерцание ночника, что представлял собой силуэт женщины, переливающийся внутри разноцветными огоньками, похожими на звезды. От этого было спокойно. Хотя иногда закрадывалась мысль о том, зачем он за всё это взялся. С другой стороны иметь рядом с собою ручную птичку было крайне забавно. Иногда ночами он писал ей большое письмо. Писал пером и чернилами, как это делали поэты в восемнадцатом веке, посвящая даме сердца нежные строки, спрятанные в узорах каллиграфических букв. В такие часы доктор думал, что наверно именно сейчас самое сладкое и тихое время, когда можно быть рядом с любимой женщиной и безмятежно любоваться ей. Скоро его птенчик пробудится и начнет снова скакать и пытаться выпрыгнуть из гнезда. Что же он в ней так любит? Честность? Внутреннюю чистоту? Искренность? Возможность быть прямодушным? Всё вместе? Это было по сей день неуловимым, ускользающим. Он бы, наверное, сам себе сказал так. К последней женщине мужчина относится по-особенному не потому, что это его самая большая любовь или самая страстная, а потому что именно последняя, а Старлинг для него не только женщина… Доктор вспомнил Уилла, его нервное болезненное лицо, неряшливые кудряшки, запах дурацкого лосьона после бритья, забавный, не сочетающийся со внешностью взгляд затаившего зверя. Да, и в Уилле, и в Старлинг было то самое родное и приятное — ощущение приближающейся смерти… своей смерти. Несмотря на крайнюю неопытность, милая Старлинг имеет все шансы стать его палачом. Это она решит позже, когда перестанет пытаться убежать и поймет кое-что в искусстве убийства потому, что убийство — это не просто акт умерщвления, это грандиозная цепочка решений, разворотов судьбы, умений быстро ориентироваться, это высшая игра. Те, кто придумал шахматы, придумали их только ради одного — изощренного развлечения убийства себе подобных. Более того, те, кто играют в эту по истине самую кровавую игру, как правило, играют сами с собой. Очень важно помнить, что игрок всегда стоит за шахматной доской и никогда на поле. Кларисса тяжело вздохнула, и из её груди вырвался слабый стон, вырвав доктора из плена дум. Лектер прекрасно понимал, что ещё ни тело, ни психика Клариссы не восстановились полностью, поэтому он подошёл к ней, измерил температуру и, введя в плечо Старлинг препарат, снова погрузил её в состояние медикаментозного сна. Ведь что такое сон? Хорошо, когда это простая гибернация и восстановление сил, но ужасно, когда это наплыв и напечатление кошмарных образов, когда постель это камера пыток. Лектер прекрасно знал, что такое плохие сны и не хотел, чтобы Старлинг сейчас истощалась психически. В конце концов ему нужна была не сломленная личность, а вполне здоровая и адекватная. Яд плохо подействовал на организм Клариссы, хотя доктор взял минимальную дозу. Это наводило на тревожные размышления. Такая реакция была возможна, если человек долгое время принимал седативные или психотропные. Впрочем, доктор Лектер прекрасно знал, что половина агентов ФБР плотно сидела на стимуляторах и если не на алкоголе и табаке, то на чем-то более «веселом». Яд, м-да, это всё же был довольно рискованный шаг, хотя по-другому было не обойтись. Малейший намёк на то, что это не смертельно, и Старлинг бы сделала всё, чтобы не сдаться. В какой-то момент доктор действительно подумал, что она предпочтет дно реки. Сейчас же он с особой заботой возвращал отнятое же им самим здоровье. Температура пришла в норму, лихорадка отпустила. Кларисса по-прежнему теряла в весе, но Ганнибал надеялся, что уже вскоре она сможет самостоятельно есть и двигаться. Дыхание Клариссы было ровным, хотя иногда она посапывала или вздрагивала во сне, но, поскольку её состояние было стабильным, доктор не счёл нужным злоупотреблять двойной дозой снотворного, как в первые дни. Тяга к жизни пересилила в Старлинг тогда в лодке на Гранд канале, пересилит и теперь, он был в этом уверен.

***

Кларисса спала. Переходя из одного сна в другой, она иногда оказывалась в снах весьма реалистичных, хотя и не отдавала себе отчёта, что находится во сне. Иногда что-то звало её куда-то, и она видела, что бродит в бесконечной иллюзии искаженных реальностей своего разума, остатками сознания понимая, что проснуться ей всё ещё не под силу. Иногда ей казалось, что она ощущает комнату и склонившегося над ней человека, больше похожего на тень, но пахнущего как-то слишком лично, слишком интимно. Снилась Клариссе её жизнь. Когда состояние было более стабильным, Кларисса видела Арделию, дни рождения, видела папу, но стоило ей занервничать, она начинала видеть работу, серые коробки в подвале близ её кабинета, слышать мышиный запах, чувствовать затхлость и пыль помещения. Когда напряжение достигало пика, то она перемещалась в подвальные помещения балтиморской психиатрички, где шла по каменным плитам, противно пахнущих лизолом, который всё равно не перебивал запахов мочи и пота. Она шла по тёмному коридору, в чьих тенях прятались отголоски сущностей, когда-то бывших людьми. Иногда меж ними встречались и ягнята, робко жмущиеся от света её фонаря друг к другу и кидающиеся прочь при любой попытке выманить их наружу. Иногда Кларисса просто доходила до конца подвала, до пустой холодной камеры за стеклом, и сон заканчивался, иногда всё же могла остановиться посредине пути и силой воли выкинуть себя куда-то, где можно было хотя бы дышать, но чаще, против воли, её стремительно выносило в странное помещение, где воочию пред ней восседал самый главный Страх. Страх мог просто смотреть немигающим взглядом словно в никуда. Иногда Страх по-змеиному ползал на белом кафеле, слизывая с него отвратительно красную кровь, иногда бесшумно появлялся в соседнем коридоре, а сами коридоры становились больше похожими на складские помещения, где свистели дротики и слышался топот ног. Сегодня Кларисса слишком близко подошла к тому, чье имя она боялась называть даже во сне. Сердце билось как бешеное. Раньше ей всегда удавалось убежать, даже если Страх хватал её, заставляя подскакивать адреналин в крови до предела. Кларисса невероятно ловко выкручивалась из любых самых невозможных объятий, кусаясь, выворачивая руки, кидая через плечо. В самых редких случаях она стреляла в Лектера, но так, правда, ни разу и не попала, словно стреляла в дым. Ни разу ей не снился разве тот злосчастный бал, но если и были подобные образы, то неслись они с такой скоростью и сумбуром, что невозможно было ничего опознать. Мог присниться отдельно истекающий кровью Лемон, но он был словно в другой реальности, куда Клариссе доступ был запрещён. С потолка лился белоснежный свет, явный признак того, что сейчас её вынесет туда, куда бы Клариссе не хотелось. Она попыталась сопротивляться. Безрезультатно. Неотвратимая сила втянула её словно пылинку. Кларисса стояла в клетке Лектера, на ней было ненавистное зелёное пальто, в каком она ходила, учась в Академии. После дела Гамба она выбросила его, как часть плохих воспоминаний. Панический ужас, закравшийся внутрь ещё с появления белого света, теперь объял Старлинг с головы до ног. В нос ударил запах помещения, стиранных простыней, линолеума, и ещё многих других запахов, на которые она раньше не обращала внимания. Среди них особняком выделялся один запах — его запах. Мгновение и белый особенно пахнущий Страх сообразил, что в его пространстве появилось нечто инородное, и оно было в зоне досягаемости. Кларисса истерично искала на поясе пистолет и скорозарядное устройство. Как жаль, она оставила их у сержанта Тэйта. Медленно, с полным наслаждением момента, Лектер приближался. Старлинг же вжалась в прутья клетки и, оседая вниз, начала куда-то ползти куда угодно лишь бы подальше отсюда. Лектер шёл следом неотвратимый, как сама судьба. Его лицо было сосредоточено и спокойно. Белый свет, лившийся с потолка, отражался в белой одежде, усиливая и без того гулкое ощущение тишины и покоя. Никаких резких движений, никакого шума и паники. Медленно Ганнибал Лектер завладевал пространством. Кларисса закричала. Крик был единственной её защитой, но крика не было слышно, словно кто-то выключил звук. Доктор стоял на расстоянии вытянутой руки. Он ничего больше не делал, лишь смотрел в глаза до смерти напуганной девушки. Миг, и его рука взлетела вверх к её щеке, к её коже, прошлась вниз лёгким прикосновением. — Пожалуйста, — взмолилась она. — Я хочу жить! — крикнула она наконец-то ту самую заветную фразу, какую из-за глупой бравады не смогла произнести ни на складе в Вашингтоне, ни на венецианском канале. Кларисса сжалась в комок. Рядом находился человек который был способен одними зубами изуродовать её. Эта смертельная спокойная близость, наполненная током, сводила с ума. — И не собирался, — ответил он, пропуская между пальцев локон её волос. Он изучал её рукой словно экспонат на выставке. Она же боялась даже шевельнуться, полностью замерев под его ладонью. Так примеряется хищник к будущей жертве? Так запоминает художник изменчивый образ? Так мужчина любуется красотой женщины? В его взгляде невозможно было прочесть намерений. — Маленький ягненок, слабый и затравленный, прячется за показную грубость, самость и оружие. Отними у него оружие, лиши самости, останется лишь страх, — тихо шептал Лектер. — Ну, покажи, чего ты стоишь. Близкий контакт — самое трудное. Давление его голоса, его запаха, его присутствия нарастало. Кларисса, зажатая со всех сторон, словно пойманный зверек, смотрела дико. Она была готова сражаться, но он не нападал. Он просто стоял рядом и давил своим присутствием, но запах его тела был для Клариссы таким родным. Едва услышав его, она почувствовала себя дома, с папой, в безопасности и тепле домашнего очага. Это чувство было неосознанным и давало Клариссе только беспокойство. Ганнибал приблизил к ней лицо, и чувство дома поглотило Старлинг целиком. Лишенная осознанности своих действий, она обхватила его шею и приникла к нему, к родному и хорошо знакомому запаху, краем сознания понимая всю глупость и безрассудство такого поступка. Будь что будет, врать перед лицом смерти нелепо. Лицом смерти. Смерти. Смерть. Отчего это такое знакомое слово, отдающее запахом речной воды и прохладой? Почему у слова Смерть такой противный розовый вкус? Зелёное пальто лежало на полу. На зелёном пальто лежала женщина. Её тело, лишенное одежды, извивалось под чуткими руками белоснежного монстра. Соприкосновения терпкие, тягучие как мёд. Бесконечные выдохи и вздохи. Нарастающие ощущения полнейшего взлома и откровенной наготы самой внутренней сути. Длинный красный язык, то и дело показывающийся в просвет между губами, вот он высунулся и начал своё движение, сначала плавно очерчивая контуры грудей, заставляя всё тело Клариссы покрываться гусиной кожей, а затем спускаясь ниже и силясь проникнуть в самую потаённую глубину её сущности. И как только язык резко вошёл внутрь тела в районе солнечного сплетения, Кларисса закричала. Её быстро переносило по каскаду измерений, в конце концов остановившись на одном. Это была знакомая комната, где её тело лежало на большой кровати под балдахином. — Я проснулась? — спросила Кларисса у пространства с тоской и невнятной надеждой. Всё выглядело реальным и нереальным одновременно, и это очень сильно пугало. Уж не сошла ли она с ума? Внезапно рядом с кроватью колыхнулось что-то тёмное и бесформенное. Это бесформенное оплетало её тело чем-то напоминающем руки-щупальца по которым струились живительные токи. Клариссе это показалось противным и ужасным. Существо таяло, отдавая ей свою энергию. Это тёмное нечто вызывало ощущение тоски, ощущение чего-то древнего и старого, настолько старого, что вероятно оно знало и видело всё или бесконечно многое. Оно вглядывалось всей своей чернотой в её лицо, словно для него не было ничего важнее на свете. — С пробуждением, — улыбнулось оно, хотя Кларисса не наблюдала у сущности ни лица, ни тем более рта, но она точно знала, что сущность улыбается, улыбается страшно. — Не думал, что ты будешь способна видеть меня и посещать это место. — А где я? — спросила Кларисса, оглядываясь. То, что она видела, было очень похоже на комнату в той странной французской квартире, только всё было словно лишено цвета. — И что ты такое? — спросила Кларисса, чувствуя, что инфернальный холод и спокойствие, идущие от существа, вызывают в ней первобытный ужас. — Ты знаешь, — ответило оно туманно и обыденно, словно так отвечать ему приходилось уже много-много раз. — Ты знаешь, но очень боишься ответа, впрочем, скоро ты будешь готова произнести моё имя. Возвращайся скорее, я буду ждать тебя снаружи, возвращайся, осталось не так много времени. — Для кого? — Ты знаешь для кого, — тихо ответило существо и склонилось, прильнув к её щеке. Как только это случалось, Клариссу словно вырвало из пространства и времени. Она с огромной скоростью помчалась, устремляясь в какие-то узкие трубки, понимая, что болезненно прогружается в своё тело. Появились реакции, ощущения, неудобство позы и вообще осознание, что она лежит на кровати. В тот же миг глаза Клариссы распахнулись.