Ч 2. Глава 9. Любовь к древним катанам
3 ноября 2022 г., 07:17
Доктор Лектер с интересом увлекающегося человека работал в национальном музее Киото. Особое удовольствие ему доставляло созерцание обширной коллекции средневекового оружия, в особенности древние катаны. С этим видом оружия Ганнибала Лектера связывали очень тёплые отношения.
Это случилось в далеком 1948 году.
Первое время по приезде во Францию родные старались не тревожить Ганнибала, предоставляя ему полную свободу действий. Ганнибал занимал это время чтением, рисованием, прогулками по окрестностям замка, игрой на чудом пережившим войну фортепьяно. И хотя граф и графиня понимали, что скоро это время должно было закончиться, Ганнибала следовало показать врачу, однако они не спешили с этим, стараясь выждать время, чтобы племянник смог немного прийти в себя. В просторном шато время текло неспешно. Леди Мурасаки пока ещё с успехом находила всё новые и новые забавы для юного неразговорчивого племянника. Она приобщала его к традициям японской культуры.
Жадный до всего нового и необычного, Ганнибал впитывал эти знания как губка. Чтобы сделать приятное тёте, он начал изучать японский язык. И хотя говорить ему по-прежнему было практически невозможно, но постепенно умение контактировать и общаться возвращалось к нему. Однажды, после того как они с леди Мурасаки закончили составление икебаны, которую тётушка по обыкновению уносила куда-то, леди предложила ему узнать её маленькую тайну. Заинтригованный Ганнибал проследовал за изысканной и необычной женщиной в кимоно по хитросплетениям тёмных коридоров и лестниц, пока они не пришли на чердак. Там впервые юный Ганнибал увидел самурайские доспехи, перед которыми леди Мурасаки сложила алтарь. Ганнибал знал, что в Японии было принято чтить память почивших родных, но он не знал, что это может выглядеть так таинственно и величественно. Доспехи грозного самурая внушали трепет и уважение. Леди позволила потрогать маску и посмотреть древние манускрипты с ужасающими рисунками отрубленных голов, но к мечу притронуться не дозволила.
— Лишь раз в году, в память о моём великом предке, я протираю этот меч гвоздичным маслом, — говорила она волнительным напевным голосом. — Вдохни этот аромат. Правда он чудесен? — она открыла небольшой флакон, и до Ганнибала донесся чудный запах эфирного масла.
Леди Мурасаки развернулась к Ганнибалу.
— Ты такой красивый, — сказала она и нежно коснулась его щеки.
В видениях мальчика снова полыхнул багряный закат осени, разлились сочные краски в вышине неба, а сердце ожило, словно в нём поселилась песня.
— Ты так похож на своего отца, — продолжила она тихо, ловя его взгляд в омуты своих блестящих чёрных словно отполированный агат глаз. — Я так хочу, чтобы ты вырос таким же сильным и благородным как он.
Ганнибал поймал себя на мысли, что жадно вдыхает запах, источаемый телом леди Мурасаки. Ему стало неловко от этой мысли и он отодвинулся от тёти на незначительное расстояние, повернувшись к доспехам самурая лицом. Он едва только поднял руку в сторону доспехов, но леди уже предвосхитила его движения.
— Ты хочешь сказать, что хочешь вырасти и таким же сильным как он?
Ганнибал повернул голову к тёте и улыбнулся. Ему импонировала её способность быстро угадывать его мысли.
— Да, он был сильным и волевым человеком, — она подошла к доспехам и встала рядом с Ганнибалом. — Но я бы желала тебе вырасти более человечным и добрым, нежели он.
Юноша почувствовал, что на его плечо опустилась лёгкая рука. Он обернулся и оказался лицом к лицу с леди.
— Ганнибал, — произнесла она нараспев, — теперь ты можешь покинуть страну кошмара. Ты можешь стать кем только пожелаешь. Взойди на Мост грёз. Пойдешь со мной?
Ганнибал завороженно смотрел. Ему с охотностью хотелось сказать леди тысячу слов, но его немота как напоминание, что прошлое не было сном, заставила его замереть. Его напряженное внимание, вероятно, смутило тётю, и она решила изменить тон.
— Мост грёз ведёт куда угодно, но прежде всего — в кабинет врача и в школьный класс, — сказала она, отойдя от него. — Ты идешь?
Ганнибал последовал за ней, но сначала вытащил из вазы затерявшийся среди прочих цветов бутон татарской астры и положил его перед доспехами.
Доктор Руфен, как гласила табличка, принимал пациентов строго по расписанию в убранном в викторианском стиле кабинете. Леди и граф Лектер находились в коридоре, ожидая того момента, когда доктор Руфен пригласит их в кабинет. Сейчас он общался с мальчиком. Ганнибалу исполнилось четырнадцать, самый неустойчивый и сложный возраст, и тем более сложный, чем сильнее замкнут человек. А Ганнибал был замкнут на все замки. Часть этих замков была предоставлена для окружающих, но большее количество было предназначено для самого Ганнибала.
Доктор Руфен сделал осмотр. Убедившись, что все шрамы Лектера имеют поверхностный характер, он приступил к фазе «наладить контакт», но именно это и не задалось. Ганнибал отвечал на вопросы доктора поверхностно. Куда более интересными ему казались часы, что стояли в кабинете на высокой каминной полке. Доктор задавал вопросы, а Ганнибал отвечал на них письменно или выстукивая однозначные ответы на столе: два удара «да», один «нет».
После приёма, Ганнибала отправили ждать в коридор, а дядя и тётя остались в кабинете доктора.
Доктор Руфен печально посмотрел на чету Лектер.
— Откровенно говоря, он для меня абсолютно непрозрачен. Я его обследовал и пришёл к выводу, что физически он вполне здоров. У него на черепе я обнаружил шрамы, но нет следов вдавленного перелома. Однако я мог бы предположить, что полушария его мозга способны работать независимо друг от друга, как это происходит в некоторых случаях травмы головы, когда нарушена коммуникация между нейронами полушарий. Ганнибал способен одновременно следовать нескольким ходам мысли, не отвлекаясь ни от одного из них, и один из таких ходов всегда избирается им для собственного развлечения. Он упорно не говорит, что произошло с его сестрой. Думаю, он знает — что; не важно, сознает он, что знает, или нет, но как раз это-то и опасно. Наше сознание вспоминает лишь то, что может позволить себе вспомнить, и с той быстротой, какую может себе позволить. Он вспомнит, когда будет способен это выдержать. Я не стал бы его подталкивать, а гипнотизировать его не имеет смысла. Если он вспомнит слишком скоро, он может замкнуться в себе, застыть навсегда, чтобы уйти от этой боли. Вы оставите его у себя дома?
— Да! — поспешно ответили они оба.
Руфен кивнул:
— Включайте его в вашу семейную жизнь как можно больше. Выйдя из этого состояния, он будет предан вам гораздо сильнее, чем вы можете себе представить.
Выйдя из кабинета первым делом леди Мурасаки крепко обняла Ганнибала.
— Доктор сказал, что ты абсолютно здоров и ничего не мешает тебе учиться в обычной школе.
Дядя улыбнулся на слова своей жены. В его голове созрел прекрасный план.
Дядя Ганнибала, Роберт Лектер, был прекрасным художником, но после посещения концентрационного лагеря его здоровье сильно ухудшилось. Долгое время он не мог физически работать за мольбертом. Теперь же, когда война закончилась, но впереди ждало не менее тяжёлое время, он, более заботясь не о себе, а о своей новообретённой семье, вновь решился взяться за кисти и краски.
После посещения доктора граф Лектер вечером того же дня позвал Ганнибала прогуляться.
— Когда ты был маленький, твои родители часто присылали мне твои рисунки. Твоя рука была удивительно точна. Если ты не потерял увлечения к рисованию, я хотел бы пригласить тебя подняться в мою мастерскую, — обратился он к племяннику.
Ганнибал скорее интереса ради поднялся наверх, но там действительно было чудесно. Белоснежные холсты, мягкие кисти разных фактур и размеров, и краски: густые, сочные, тягучие. Роберт Лектер дал ему холст, палитру, мастихин, кисти, а также коробочку с небольшими тюбиками.
— Рисуй, — сказал граф Лектер. — Рисуй всё, что придет тебе в голову. Рисуй всё то, что сидит внутри тебя. Не сдерживайся, выплескивай всё на холст.
Ганнибал хорошо запомнил обстановку мастерской. Он перенес её всю в свой Дворец вместе с кистями, мольбертом, холстом и красками.
Стояла чудесная золотая осень. Они с графом почти каждый день уединялись в мастерской. Они не говорили, да им и не требовалось разговаривать. Лишь изредка дядя Роберт подходил к работающему Ганнибалу, чтобы немного подправить его руку.
— Ты можешь приходить сюда и без меня, когда тебе захочется, — сказал однажды дядя Роберт, и Ганнибал на всю жизнь запомнил это чувство доверия. Как бы то ни было, но мрачный и неразговорчивый дядя наконец-то нашёл общий язык с не менее мрачным и неразговорчивым племянником. Они оба с удивлением открыли для себя, что на самом деле совершенно не такие замкнутые люди, как кажется, и им приятна компания друг друга.
Наступило время спокойствия и сытости. Ганнибал пошёл в школу, где учился вполне прилежно. Разве что некоторые дети удивились вначале тому, что этот мальчик не читал вслух как другие дети. В обещание леди Мурасаки он всеми силами старался не быть грубым и жестоким, даже когда ему этого очень хотелось. Правда, один раз он не сдержался и надавал тумаков верзиле старшекласснику, который обижал первоклашек. Узнав об этом, леди сделала Ганнибалу внушение и решила научить племянника каллиграфии, чтобы он мог успокаивать свои чувства. Иногда ей казалось, что в глазах Ганнибала проблескивала первобытная необузданная жестокость, но эти ощущения быстро проходили. Так быстро, как скоро юный племянник смотрел на неё с невыносимым ужасом от мысли, что он причиняет ей боль. Леди понимала его стремления. Она прощала его. Идиллия вновь воцарялась в шато. Жаль, что этой идиллии было отведено, увы, совсем немного времени.
По четвергам в деревне открывался большой рынок. Леди Мурасаки направлялась к палатке под вывеской «Овощи Бюло» — она хотела купить молодые побеги папоротника орляка. Граф очень любил эти побеги, а они распродавались моментально. Ганнибал плёлся за леди Мурасаки с корзиной.
Через проход от зеленщика мясник Поль Момун, в запачканном кровью фартуке, сидел за столом-колодой для разделки мяса и чистил дичь. Мясник был здоровенный, мясистый, на предплечье у него красовалась татуировка, вишня с надписью: «Вот моя, а где твоя?»
Ганнибал исполнился отвращения при виде этого человека, но старался держать лицо, чтобы не огорчить своим поведением тётю. Тем временем зеленщик отдал мадам Лектер корзинку с побегами прикрытыми влажной салфеткой. Он пожелал ей приятного утра, и мадам уже собралась уходить.
Ганнибал облегчённо выдохнул, ему не очень нравилось ходить по рынку, особенно если встречались типы подобные мяснику. Юноша повернул голову в сторону мясницкой лавки. Жирный и грязный Поль Момун отпил яблочной водки прямо из горлышка и вытер рот окровавленной с налипшими на неё утиными перьями рукой, отчего его лицо тоже стало испачканным кровью и перьями.
Ганнибал хотел уже было забыть это видение как страшный сон, как вдруг мясник, присвистнув громко, сказал:
— Эй, япошка! Япошка, я к тебе обращаюсь.
Глаза мсье Бюло округлились. Он залепетал нечто похожее на фразу: «Что вы себе позволяете», но его почти не было слышно. Мадам предпочла игнорировать беспардонного хама. Гордо подняв голову, она поспешила к выходу. Но мясник, раздосадованный тем, что его не услышали, начал громко орать:
— Эй, япошка! А правда, что у всех япошек писяк наперекосяк и пучок прямых волос, как от взрыва?!
Мясник вскочил со своего места, устремляясь за графиней, но тут ему наперерез выскочил Ганнибал, вооруженный первым, что попалось под руку. Это был молоток для отбивания мяса. Им Ганнибал крепко приложился по ногам и голове Момуна. Поль, на секунду растерявшийся от неожиданного нападения, потерял равновесие и упал на пол. Он ощущал, что на него то тут, то там обрушиваются удары мощной силы, такие, что он никак не мог ожидать от худощавого подростка, коего и обнаружил сидящим на своей спине.
Поль взмахнул здоровенной ручищей и схватил паренька за горло. К разгоряченной парочке со всех сторон начали сбегаться люди. Кто-то начал звать полицейских, которые бродили где-то неподалёку. Но схватка между мальчиком и мясником только набирала обороты. В пылу борьбы они не заметили, как смели с прилавка весь мясной товар и теперь отчаянно молотили друг друга, вывалявшись в крови пухе и потрохах. Это было довольно устрашающее зрелище, кто-то из дам испустил истошный вопль. Дружки Поля, увидев кровь, бросились на помощь, решив, что подросток серьёзно ранил мясника. Один из них подлетел к Ганнибалу сзади с ножом, намереваясь пырнуть мальчишку в неразберихе. Но бдительная леди Мурасаки, схватив с прилавка большой мясницкий нож, смело бросилась к мужчине, приставив нож к его горлу там, где бы приставил и он сам.
— Не двигайся, — прошептала она ему на ухо.
Поль, выкрутившись из-под Ганнибала, уже душил его обеими руками, но мальчик, каким-то образом изловчившись, первым делом бросил взгляд на тётю. Увиденное изумило его. Тётя такая маленькая против мужчины, что хотел на него напасть, стояла с каменным выражением лица, уверенно держа нож прямо у горла здоровенного амбала. Ганнибал ни секунды не усомнился в том, что если потребовалось, она бы пустила оружие в ход. Руки мясника плотно сжали горло Ганнибала. Перед глазами мальчика мелькнули тёмные круги и голубые глаза на худом бородатом лице. Это лицо принадлежало вовсе не Полю Момуну, как и звуки, воспроизводимые в сознании Ганнибала. Это был шум моря, а ещё детский плач и крик: «Аниба!»
— Ганнибал, Ганнибал!
Что это? Это тётя, леди Мурасаки, хлопает его по щекам. Полицейские прибыли быстро. Они скрутили Поля и его подельника, который намеревался пырнуть Ганнибала. Впрочем, Ганнибалу и леди также следовало пройти в полицейский участок.
Из участка они с тётей ушли через час. Графиня очень боялась, что дядя узнает о произошедшем. У него было слабое сердце, поэтому тётя взяла с Ганнибала обещание не сообщать графу о том, что случилось на рынке. Ганнибал обещание дал, но в душе затаил желание отомстить мяснику Полю самостоятельно.
Но вопреки всем мерам предосторожности граф всё-таки узнал о случившемся. Он незамедлительно уехал на машине утром следующего дня, не сказав никому о том, куда он едет. Вечером того же дня в шато пришло ужасное известие. Графа схватил сердечный приступ, когда он пытался разыскать и выяснить отношения с мясником Момуном. Граф Роберт Лектер скончался на сорок восьмом году своей полной горестей жизни.
Ганнибал Лектер сидел на кухне совершенно раздавленный. Предчувствие беды, которое охватило его ещё в тот день, когда они с мадам решили сходить за покупками на злосчастный рынок, сейчас было острым и всепроникающим, словно Ганнибал вернулся в ночной кошмар наяву. Ему хотелось вырвать образы и воспоминания, что постоянно мелькали перед глазами из головы, но он не знал как это сделать.
Леди Мурасаки с истинно японской сдержанностью и стойкостью пережила известие о гибели мужа. После звонков и визитов она попросила Ганнибала и прислугу не беспокоить её. Мальчик понял, что она поднялась на чердак к доспехам, чтобы помолиться. Он сейчас и сам был не прочь помолиться, если бы молитва не вызывала в нём какой-то уж слишком устойчивый протест. Да и сейчас было не то время, чтобы разбирать причину своих антипатий. Ганнибал не мог найти себе места.
Чтобы не изводить себя, он решил лечь спать пораньше, но всю ночь не мог сомкнуть глаз. Едва он засыпал, его сознание засасывала какая-то чёрная липкая холодная масса. В этой массе ему мерещились кровавые отблески, хищные оскалы гнилых зубов, зловоние, белые перья налипали на уродливое измазанное кровью лицо зверя. Каким было лицо зверя, Ганнибал сказать не смог. То это лицо походило на лицо Голубоглазого из снов, то становилось похожим на лицо Момуна, то вообще принимало вид морщинистого лица какого-то странного седовласого мужчины с пугающим недвижимым взглядом. Ганнибал вскакивал с постели совершенно взмокший, словно от лихорадки, метался по комнате, не находя себе места и совершенно не зная, как объяснить то, что с ним происходило. Во втором часу ночи, измученный кошмарами, он решил подняться в мастерскую графа.
Ганнибал зажег канделябры, и его тотчас охватила щемящая тоска. Почему так? Едва стоило жизни хоть чуть-чуть наладиться, как вновь пришлось испытать боль потери. Неровный свет свечей, играя на законченных и наполовину законченных портретах, развешанных на стенах, создавал эффект «живых глаз». Мальчику казалось, что на него со всех сторон смотрели разные люди, словно спрашивая его: «Как нам теперь жить?» С уходом творца эти картины создавали эффект присутствия графа Лектера в мастерской. Ганнибал чувствовал, как все эти полотна тянулись к духу художника, словно могли помочь графу вновь обрести дыхание.
Ганнибал взял рисовальные принадлежности и принялся писать широкими мазками, как советовал граф, пытаясь освободиться от мрачных мыслей. Не помогало. Чем больше работал Ганнибал, тем тяжелее ему становилось. Он перепробовал все сочетания красок и загубил не один холст — всё выходило скверно. Это был какой-то сумбурный абстрактный беспредел с тяготением к грязным бордово-коричневым и чёрным тонам. Глаза с портретов глядели, Ганнибал вновь и вновь швырял холсты, не в силах успокоиться. Его тело горело. Чтобы как-то охладиться, юноша прижался лбом к холодному стеклу окна, за которым разливались чёрные краски ночи.
— Кто я? — раздался вопрос в его голове. — Что я делаю? Почему так происходит? Почему жизнь так несправедлива? За что мне это?
Передохнув, Ганнибал снова вернулся к мольберту. Но с каждым рисунком в его палитре больше и больше прибавлялось красной краски. Кровь застилала глаза. Ганнибал рисовал и плакал, не зная, как объяснить причину этих жгучих слёз, словно что-то ещё более тяжёлое тревожило его душу.
К рассвету он перестал насиловать себя: перестал делать усилия, просто смотрел, что откроет рука. Ведомый подсознанием, Ганнибал отказался от всех цветов, кроме красного. Рука вела, рука творила, и через несколько минут на свет появилась картина. Изображенный на ней юноша в рыцарских доспехах мечом отрубал голову окровавленному зверю. Острый контраст белого и красного сильно бил по глазам. Картина производила гипнотическое впечатление: она акцентировала и собирала внимание своей простотой. Словно заворожённый Ганнибал стоял и смотрел на полотно, не в силах оторвать взгляда, а в голове юноши наконец-то ясно проявилась мысль: «Убить! Убить!»
Опалённый таким простым решением, Ганнибал спустился к себе в комнату. Остаток ночи юный граф, последний в роду Лектер, провёл в размышлениях.
***
Мясник Поль грёб одним веслом и под низко склонившимися с берега ивами дал своей небольшой лодке плыть по течению. Он насадил на крючок большого сверчка и забросил наживку под ивы. Поплавок тотчас затрепыхался. Поль вытащил из воды большую рыбину и, выпотрошив её, положил в брезентовую сумку со льдом. Поль очень любил рыбалку. Это было единственное занятие, помогающее ему забыться. Он был так увлечён, что не заметил, как на него уже довольно долгое время через прекрасный полевой бинокль наблюдал небольшой изящный паренёк. Юноша, укрытый ивами, мог бы и дальше оставаться незамеченным, но он решил именно сейчас предаться музицированию и вынул из чехла лютню. Приятная мелодия огласила окрестности леса, разлилась приглушенным бряцанием над прудом, где рыбачил Поль Момун. Мясник дёрнулся в лодке. Он очень не любил, когда его уединение нарушали. Резво налегая на весла, он в одну минуту оказался у берега. Выбравшись, Поль кинулся к своему грузовичку проверить, не нарушил ли любитель музыки целостности его машины, а то ведь чего проще проткнёт какой-нибудь засранец шины или в бак насыпет сахару — от этих сучьих детей можно было ждать чего угодно. Но чего он никак не ожидал увидеть, так это «немого выблядка» — именно так для себя называл Ганнибала Поль. Выхватив из сумки нож, которым до этого потрошил рыбу, мясник угрожающе направил его в сторону невозмутимо сидящего на пне юного графа Лектера. — Ты чё сюда припёрся, урод немой? Машину мне испортить захотел? Учти, я тебе башку отверну, если ты мне в бак нассал. Тебе на рынке тогда мало досталось? Так я тебе сейчас добавлю, легавых тут нет, защитить тебя некому будет, — Поль засмеялся над собственной же шуткой. Ганнибал спокойно посмотрел на внушительного роста жирного и необъятного мужчину, что нависал над ним, словно скала. Он спокойно положил лютню в траву и достал из своей сумки блокнот. Раскрыв его, он вырвал из него одну страницу и протянул Полю. — Чё это ты мне протягиваешь тут, болван ущербный? Ганнибал пропустил оскорбления Поля мимо ушей, настойчиво продолжая протягивать руку с листком вперёд. Момун, недоверчиво прищурившись, изловчился и схватился за край листка грязными в рыбьей чешуе и крови пальцами. То, что ты сделал, — непростительно. Ты обязан извиниться перед одной дамой, и должен попросить у неё прощения письменно, — прочитал он вслух. — Эй, парень, да ты что, псих? Момун вмиг развеселел, глядя то на лист, то на лицо Ганнибала. — Извиняться перед япошкой?! — Поль захохотал. — Да я первым делом зашвырну тебя в речку и выполощу дочиста. — Он положил ладонь на нож. — А потом, может, вспорю тебе штаны и вставлю кое-что неприятное в одно неприятное местечко. А баба эта японская твоя, она ж тебе не мать. Трахни её сам и увидишь, что там выросло: наперекосяк или нет. Небось вы давно за спиною у мужа ейного слюни друг на друга пускали. Что ж, теперь вам никто мешать не будет. А?! Поль бросился вперёд на Ганнибала с целью задушить его, но юный Лектер выкрутился и, вмиг выхватив из футляра для лютни самурайский меч, рубанул им по плечу Момуна наискосок. Поль в изумлении отшатнулся назад, прикладывая руку к ране, всё еще не веря в реальность происходящего. Но его рубашка и кожа под ней были рассечены, а тёплая кровь сочилась наружу. Тут внимание мясника привлекли странные звуки. Это было не то шипение, не то взвизги. Поль поднял глаза и увидел, что парень танцует вокруг него какой-то странный танец, выкрикивая словно боевой клич отдельные слоги и занеся меч высоко над головой. Тело подростка изменилось до неузнаваемости. Оно стало гибким и пластичным. Немой двигался, словно кошка, готовящаяся к нападению. Но страшнее всего изменилось лицо мальчишки. Оно приобрело почти белый оттенок, застыв гротескной маской. Холодные, стального цвета глаза казались стеклянными и неживыми, но при этом в них играло злое веселье. От этого взгляда становилась не по себе. Момун напугался до чёртиков. Он тихо заскулил и двинулся задом. Лектер двинулся на него. Было странно видеть, как худощавый подросток решительно наступал на здоровенного мужика и что последний явно паниковал. Поль Момун развернулся и собрался дать дёру, но не успел. Ганнибал сию секунду подлетел сзади и ловко полоснул по сухожилиям ног. Мясник упал. Он кричал, выл, плакал, заходясь слезами, а в это время обезумевший от ярости и запаха крови, разъярённый и безжалостный Ганнибал кромсал его тело, нанося удары снизу, сверху, сбоку. Тело Момуна плавно превращалось в кашу, щедро питая землю кровью. Мясник задыхался. Он вытянул вперед окровавленные обрубки — всё что осталось от рук, и взмолил о пощаде. — Нет тебе пощады! — услышал он и не поверил своим ушам. Это говорил немой. Хотя, нет, это точно говорил не немой. Это кто-то, точнее что-то говорило через немого. Это был дьявол. Момун понял это за мгновение до смерти. Мир перед его глазами поплыл радужными точками, и Поль повалился вперёд, а Ганнибал продолжал вновь и вновь полосовать его катаной, нанося всё более и более страшные удары, превращая мясника самого в сплошной кусок мяса. — Поль Момун, прекрасное мясо! Поль Момун — прекрасное мясо! Зверь! Зверь! — кричал Лектер в экстазе, ещё не осознавая того факта, что к нему вернулся голос. — Не убивай! — из последних сил, пузыря слюною и кровью, надрывно и сипло шепнул Момун. — Нет, — тихо произнес Лектер и резким ударом катаны отсёк голову мяснику. Окровавленное тело бесформенной колодой лежало в траве. И только теперь с режущей слух тишиной Ганнибал наконец-то осознал свершившееся. В ушах его звенело, а взгляд едва различал контуры деревьев, словно на глаза были опущены шоры. Руки, сжимающие меч, едва заметно тряслись. Ганнибал опустился на колени перед истерзанной тушей. Он опустил руки в тёплую, всё ещё сочащуюся из шейных артерий Момуна кровь, умыл ей лицо и только теперь почувствовал умиротворение. Ганнибал засмеялся, сначала тихо, а затем всё громче и громче. Он размазывал липкую кровь по лицу и волосам, с наслаждением облизывая пальцы. Этот запах и вкус отныне навсегда будут означать для него победу. Выйдя из эйфории, Ганнибал вдруг отчетливо услышал звуки леса: и пение птиц, и звук воды, и шелест листвы на деревьях, а стволы деревьев скрипели, раскачиваясь на ветру, там внизу, в траве копошились букашки, капли росы тяжело падали в листья. Какое величие, бескрайность и непостижимость этого мира открылись в тот миг перед ним. В просвет между деревьев выглянуло солнце, и Ганнибал зажмурился, ощущая как тёплые лучи скользят по его расслабленному лицу. Пахло землей, травой, хвоей, земляникой, цветами и рекой. Ганнибал вдохнул полной грудью, и к этим чистым прекрасным ароматам присоединился ещё один — запах крови, смешанный с запахом грязных волос и пота. Лектер открыл глаза и посмотрел на самурайский меч, на свои руки и пришёл к выводу, что не лишним было бы всё это отмыть. Он пошёл к озеру и хорошенько умылся там. Начисто вытерев меч, юный граф спрятал его в футляр вместе с лютней. Вернувшись к останкам Момуна, Ганнибал вынул из внутреннего кармана куртки заранее приготовленный пакет и с величайшей осторожностью погрузил в него голову Поля. На прощание Лектер окинул взглядом место своего преступления на наличие каких-либо компрометирующих его улик и, не найдя таковых, уже собирался уходить, но его взгляд зацепился за брезентовую сумку Момуна. В ней обнаружилась большая великолепная рыбина. Глядя на неё, Ганнибал вдруг осознал, что нестерпимо голоден. Недолго думая, он вытащил рыбину и закинул её в свою походную сумку. По дороге домой Ганнибал принялся насвистывать какую-то известную привязавшуюся ранее мелодию, даже не особо обращая внимания на то, что раньше он этого не делал. Просто так хорошо и спокойно юный граф себя не чувствовал ещё никогда.
![[Не]одинокие люди](https://assets.teinon.net/fanfic-covers/d_8EyRAXTr5dP5e6LPvyastaThsDVXpciQ.webp)
