Низкое зимнее Солнце

      Она сидит на корточках за углом добротно сколоченного строения из дерева. Зима. Ноги, обмотанные тряпьем, утопают в снегу и промерзли насквозь, но их миссия настолько важна, что она не смеет двинуться. Ночью охрана обычно вдвое усиливается по сравнению с тем, что бывает утром и днем. Конечно, мысль о побеге, может и сквозит у их соседей во взгляде, но они настолько тощие, что точно не смогут убежать. Бежать, вообще, кажется, звучит смешно. Они голодают с тех самых пор, как прибыли сюда, а поэтому не ходят, а просто шаркают ногами по земле. Девочкам они кажутся куклами, которых кто-то таскает из стороны в сторону.       Девочки – это их единственная надежда дожить до рассвета. Они – не обычные и многое могут. Сколько она и ее сестры помнят себя, они всегда умели что-то эдакое. Они тогда жили под Смоленском в небольшой деревне. Там было хорошо и весело, было тепло и уют и родители. У них были коровы, были птицы, лошадь и еще много всякой живности. Они были малышками тогда, могли весь день носиться босыми по пыльной дороге, играть в салки с другими детьми. Зимой всегда были разные забавы: снежки, снеговики, санки. Вечером мама звала за стол: пироги, теплое молоко, свежий хлеб. Отец возвращался с работы. Вместе они ужинали, отправлялись спать. Еще была баня. Здесь ее не хватает больше всего. Им сложно сосчитать, сколько они уже находятся здесь.       «Охранник ушел, я отправила его далеко к другим баракам, можно идти», - говорит старшая, при этом она знает, что сестра не произносит ни единого слова. Девочки пригибаются ниже к земле и крадутся по снегу через дорожку, разделяющую бараки. Им нужен склад, где хранится продовольствие. Возле следующего барака можно перевести дух. Еще им предстоит преодолеть не одну такую тропинку, прежде чем они выйдут к кирпичным зданиям. Ей страшно. Сестрам – не так сильно. Она заставляет их думать, что они в какой-то игре. Игра опасная, но если они сделают все правильно – мама и папа вернутся и заберут их домой. Они так должны были сделать, чтобы девочки научились использовать свои фокусы и узнали новые.       Это была не правда. Она открыла в себе дар такое делать, когда вдруг где-то там за лесом начался этот страшный грохот. Это было в 1941 м. Однажды, папа пришел домой рано. Сел за стол. Весь поникший, подозвал их, обнимает, целует, приговаривает ласковые слова. Мама белее скатерти, тоже дома раньше обычного. Папа говорит, что уходит на войну. Мама еле держится, хочет плакать. Детское сознание ухватило этот эпизод так отчетливо. Тогда они не поняли, что случилось, но поняли, что у них забрали папу.       Мама была врачом и помогала в госпитале. В тот день они были у соседки, играли с котятами. Раздался грохот и все страшно перепугались. Соседка отвела их в подпол и спрятала. Старшая и младшая трясутся и ей тоже страшно. Она представляет рожь в солнечный день и будто они сидят, прислонившись спиной к стогу сена. Тут она понимает, что девочки успокоились и сидят тихо. И такое обыденное чувство, деловое, будто она взрослая. На самом деле ей – шесть. Они научились фокусам пару лет назад. Показали родителям. Те переглянулись и спокойно их попросили не делать так при других людях и на улице. Девочки пообещали слушаться, если им купят щенка. Папа нахмурился и сказал, что нехорошо шантажировать взрослых, а мама улыбнулась и сказала, что щенок это не плохо и он может вырасти и охранять двор.       Они просидели в подвале весь день и только ночью их оттуда забрали. Соседка ничего не говорит, наспех собирает их, какую-то еду. Девочкам страшно, они не понимают что происходит. Зовут маму. На это все только молчат. Их выталкивают из дома с двумя мальчиками-подростками. Приказывают бежать в соседнюю деревню, а оттуда еще куда-то. Еще девочкам говорят – что бы ни случилось, не говорить, как их зовут никому, даже кому они доверяют. К тому времени, как они прибыли в соседнюю деревню, там уже были люди, которых все называли немцы. Когда раньше они представляли этих немцев, то они представляли что-то большое и черное, вместо ног – одни сапоги, а еще руки до самого пола, чтобы удобнее было всех хватать и обязательно красные глаза, и зубастые рты. На деле это оказались обычные высокие дяденьки, сплошь светловолосые и голубоглазые. Некоторые даже улыбались. Вот только взгляд у них был холодный. Они действительно всех хватали и кидали в машины. Дальше была дорога, бесконечная как кошмарный сон.       Они уехали вдаль от дома и оказались здесь. Это место невеселое и люди здесь хмурятся, плачут, стонут, а иногда идут и падают. Упав, уже не поднимаются – лежат, как груда тряпья. Она внушила старшей и младшей, что они так засыпают. Она так часто им внушает, что голова болит, когда она пытается уснуть. Тени кажутся реальными чудовищами, и она не понимает, что они от нее хотят. Если спит, то просыпается от собственного бормотания.       Когда они приехали сюда, то их переодели в такое же тряпье, как у других и нарисовали цифры на руках. Их заставили идти в страшный деревянный сарай к этим женщинам - тряпичным куклам. Сначала они забились в угол и молчали, помня, что им нельзя показывать свои фокусы и говорить свои имена. Женщины оживились, увидев их, и хотели заботиться, но они решили, что им не нужна чужая забота – только друг друга. Женщины были худые, все одинаково некрасиво обстрижены. Их тоже хотели так обстричь, но старшая им не позволила, просто приказав своим внутренним голосом. Тогда пришлось создать иллюзию, что они также неровно подстрижены, как и все тут, чтобы до них никто не добрался. Они думали, что тут ненадолго, но оказалось, что никто за ними не придет. Поэтому пришлось приспосабливаться. Они, худо-бедно, уяснили, что все худые и глазастые люди с такими же номерами – хорошие, а те которые нормальные и с автоматом – плохие. У плохих они стали воровать всякое, чтобы помочь женщинам, с которыми жили. Они все-таки показали, что хотят дружить искренне. Они пытались отдать свои вещи, согреть, укутать, дать побольше еды и всегда закрывали собой девочек от солдат, которые раз в неделю врывались в барак, чтобы увести самых хилых навсегда.       Девочки раздобыли хлеба, запутав охранников своими фокусами, и принесли женщинам. Женщины сперва не хотели есть. Они опасались, что девочек накажут, а точнее были в ужасе от этих мыслей. Девочки переглянулись и, чтобы убедить женщин съесть хлеб, показали, что умеют. Она помнит мертвенную бледность, которой покрылись лица женщин. В бараке будто похолодело еще сильнее. Они снова обнимали их, плакали и просили ни за что больше не вытворять подобное. Но девочки упрямо продолжали добывать угощение. Тогда женщины стали охранять их еще строже и еще более изощренными методами, чем раньше.       В этот раз они снова возвращаются с добычей. Потом будет еще и еще, и еще и так до того самого дня. Концентрационный лагерь Штуттхоф посетил с визитом какой-то особенно важный немец. Им строго настрого запретили ходить на вылазки за едой. Девочки надулись от обиды, но решили подчиниться. Через несколько дней после своего прибытия, этот важный господин собирает всех детей в медицинском блоке. Девочек буквально вырывают из рук женщин, которые не скрывают слез. Они плачут, а охранники бьют их за это и обзывают и снова бьют. Девочки брыкаются, кусаются, хотят сбежать. У них, кажется, слез не осталось вовсе. Сестры все еще считают это какой-то игрой и, видимо, боятся потому, что решили, что выиграть у них не получилось, и они не поедут домой. Они боятся, что их накажут. На эту иллюзию едва хватает сил. В последнее время она совсем устала от того, что монстры теперь ей что-то говорят, и она отвлекается. Многое теперь не получается делать также хорошо и она злится, а из-за этого все тело начинает чесаться. Зачем она себе внушила весь этот кошмар? Она частенько карябает цифры на руке, но они никак не исчезают.       Их ставят босиком на холодный пол, и она будто просыпается. Цифры жжет и хочется чесать, но она держится. Их выстроили в комнате, такой белой, что глаза больно. Дверь открывается и тут появляется этот важный немец. Он произносит имя, но она не запоминает потому, что резко болит голова и она жмурится. Человек этот высокий и худой с большими очками в коричневой оправе, волосы зачесаны назад, а поверх коричневой формы белый халат. На халате – брошь с кинжалом, травой и искривленным крестиком, как у охранников. Мужчина улыбается и говорит, что он доктор, что он их осмотрит, что ничего страшного не происходит. Предлагает конфеты, но никто не берет их. Тогда улыбка искривляется в гримасу отвращения. Он ставит вазочку на стол поспешно, трясет руками и потирает их, будто хочет помыть.       Старшая говорит, что он из какого-то братства и ищет особенных детей. Вот бы не подойти! Впервые особенными быть не хочется. Они обычные девочки. Внешне не примечательные. Весь осмотр они старательно изображают обычных детей, пугаются.       Вроде как опасность миновала, но тут доктор медленно начинает идти вдоль шеренги детей и заглядывать всем в глаза. Это что-то необычное. Как им быть, надо быстро что-то придумать! Они не успевают, и вот доктор уже стоит напротив нее и смотрит в глаза. Голова взрывается от боли, рука машинально царапает цифры на руке. Доктор не уходит. Он теперь заинтересован. Он протягивает руку и пытается не дать ей чесать цифры. - Стой! – кричит младшая, выбрасывает руку вперед и сквозь ее пальцы струится красный свет. Все лица обращены теперь к ней. Этим пользуется старшая. Она приманивает к себе очки доктора. Тот мотает головой, но не разжимает хватки. Она так разнервничалась, что глаза вспыхивают зеленым. Она поглощена и хочет причинить нестерпимую боль чудовищу, которое поймало ее, не смотря на все старания этого избежать. Она углубляется в его сознание и находит там какой-то неприятный страх, пугающее его ощущение того, что его открытия никогда не признают. Она так счастлива, когда этот человек ее отпускает и падает на пол, согнувшись пополам, что не сразу понимает, что надо следовать за сестрами. Девочки бегут к выходу. Она избавляется от ощущения, появившегося ранее, и ее охватывает ужас. Именно в таком состоянии ее настигает чья-то рука, что-то больно колет шею и она засыпает.       Когда она, наконец, открывает глаза, из глаз градом начинают струиться слезы. Стены и потолок – желтые с какими-то золотистыми узорами. Это не дом, а это все был не кошмар и не воображение. Это и не Штуттхоф.