Земляничные поля

Темная ледяная вода показалась отрезвляюще убийственной. Тело свело судорогой, так что боль от удара о воду не чувствуется. Вода затекает за шиворот, ложится на плечи, как ложилось небо на плечи атланта. Саймон чувствует, что его тело покрылось мурашками - ещё немного, и он покроется ледяной коркой. Так ему кажется. Он падает глубоко в воду, стараясь не дышать, но гладь воды, становясь совсем недружелюбной, выбивает воздух из его легких, заставляя беспомощно дергать руками. Он плывет, слыша тонкий голосок инстинкта самосохранения. Кажется, что все органы внутри пульсируют, в горле жжет. «В этот раз я точно не выживу», промелькнуло в голове Саймона и он чувствует, как сильные волны откидывают его от машины и всех событий, что закружили его в последние дни. Хочется просто уснуть, и будь что будет. Она все равно уже его не любит. Она все равно уже его предала. При падении в воду всегда нужно успеть правильно сгруппироваться, иначе возможно получить травмы, несовместимые с жизнью, захлебнувшись в крови собственных, лопнувших от встречи с гладью воды, органов. Саймон не замечает, как меняет позу, кажется, при падении он сделал это случайно. Попадая в условия настоящей паники, стресса, он всегда начинает действовать лишь на уровне физики, повинуясь скорее первородным инстинктам, нежели чему-то духовному или сознательному. Его промокшее до нитки тело прибивает к берегу и выкидывает, как выкидываются киты. Картины, проплывающие перед глазами, теплые. Совсем иначе холодная вода кусает покрасневшие руки и шею. Вода, мешаясь со слюной, ещё вытекает изо рта, потом резко сжимаются легкие, и, содрогаясь, Саймон начинает кашлять, извергая жидкость, попавшую в дыхательные пути. Голова кружится, тело бьет крупной дрожью. Упираясь в полутьме руками в острые камни, жмуря покрасневшие глаза, Саймон чувствует, что ему очень плохо и очень больно, не задумываясь ни о чем, кроме спасения собственной жизни. Да и о чем думать тому, кто оказался неизвестно как ночью на берегу Темзы, будто по какому-то святому провидению оставшись в живых? Он разбился? Или пытался покончить с собой? Почему он чувствует такую пустоту и боль? Сил не хватает даже для того, чтобы встать с берега и куда-то пойти. Побежать. Накинуть на голову белую тряпку и побежать, куда глядят глаза. «Что-то очень знакомое…», проносится острая мысль, она режет мутную белесую поволоку, в которую закутаны его мозги. В попытках хоть как-то встать на ноги Саймон ощущает резкую боль и падет на бок, ударяясь щекой о камни. От удара внутреннее ухо глохнет, и Саймон впадает в состояние полной дезориентации. Продолжая дрожать, он чувствует лишь то, как волны плавно касаются промокших насквозь туфель и носков, но это почему-то кажется таким родным, словно бы мама гладит по ногам, и сознание медленно покидает, уплывая вслед за сходящими волнами. * - Вы уверены, что это он? - Да, никаких сомнений. Не так давно он уже попадал в нашу больницу – сложно забыть, громкое дело было. Что-то связанное с похищением картины. - Ох, невезучий парень. Хорошо, обязательно позвоните его родственникам – в тот раз он ушел сразу, как появилась возможность, и мы успели сообщить об инциденте, когда самого пациента и след простыл... Оказались в глупом положении. - Конечно, я понимаю. Подушка кажется настолько мягкой, что голова и шея проваливаются в неё так приятно, как в теплую шаль матери. «Мама», с трудом говорит Саймон, скорее хрипит. Пальцы впиваются в одеяло, и его затуманенному сознанию предстает женщина в платье, таком светлом, кремовом. Она держит его голову у себя на коленях и под головой он чувствует что-то очень мягкое. Это зеленая шаль. Сколько не силится вспомнить лицо, оно предстает в каком-то свечении, абсолютно лишенное каких-либо очертаний. Лишь крупный цветок в убранных волосах. С трудом разлепляя глаза, он выдыхает резко и чувствует, что в его легких скопилось что-то мерзкое. Медленно приходя в сознание, Саймон вспоминает свое имя и то, что ему представлялось не что иное, как ассоциация на картину Джозефа Родефера де Кампа под названием «Девушка в зеленой шали». «А как же тогда выглядит мама?» - этот вопрос, кажется, обескуражил его больше, чем все, которые он успел задать себе за этот короткий промежуток времени. * Солнечный луч застрекотал на поверхности век, заставляя открыть глаза. В помещении были люди. Номер его палаты был одиннадцать – он запомнил две одинаковые цифры, когда единственный раз выходил на процедуры вместе с медсестрой. Ему трудно двигаться, растянуты мышцы, но не настолько сильно, чтобы это привело к какой-то серьезной травме. По словам врачей ему очень повезло, что он упал в воду не плашмя, иначе бы, видит Бог, не выжил бы. Но, а так всего лишь повреждена стопа, которую удобно одели в какой-то новый гипс, а не ломать конечности Саймону удавалось долго, аж со своих девяти лет. - К вам посетители, - медсестра учтиво улыбается и указывает рукой на пожилую женщину и мужчину с седыми, но густыми волосами. - Саймон, - женщина кидается к Саймону, который начинает догадываться, и накрывает его руку теплой сухой ладонью. - Вы мои родители? Он говорит неуверенно и кажется, с некой опаской. Амнезия лишила его памяти о многом, но кажется, глядя в залитое слезами лицо матери, он вспоминает, как она убаюкивала его в глубоком детстве, когда он болел гриппом и всю ночь мучился кошмарами из-за высокой температуры. Мужчина говорит с врачом, а женщина... к сожалению, ее имя все ещё не хочет всплывать в поврежденной, как говорили врачи, голове Саймона. - Мама, - он улыбается и проводит по её щеке теплой сухой рукой, стирая слезы. - Саймон попадает к нам в больницу уже второй раз. Как мы сообщали раньше – он попал сюда с черепно-мозговой травмой, - врач читает первый диагноз, разговаривая по большей части с его родителями. От этого Саймон чувствует себя маленьким мальчиком, и вдруг понимает, что сейчас, когда он ничего не помнит, кроме своего имени, сотен названий различных картин и фамилий их создателей, именно сейчас ему, как никогда, ему нужна поддержка. Что случилось? Саймон не знает. Он даже не помнит, что был тут раньше. - Когда мы сможем забрать его? - Голос его отца четкий и сухой, кажется, что он говорит что-то совершенно обыденное, но теплая рука матери сжимает слегка вспотевшие пальцы Саймона и она повторяет: - Дорогой мой, как хорошо, что мы нашли тебя! Мы все так беспокоились, Саймон, дорогой... Женщина тараторит, но отец кладет руку ей на плечо, и она поднимается с места, глядя на слабую улыбку собственного сына. Кажется, ему стоит привыкнуть к этому. А может, он даже вспомнит, что между ними было. Ведь, кажется, его семья очень любила его. Саймона забирают буквально через пару дней и привозят в дом, где у него оказывается своя гостиная и спальня. Домой (точнее, в старую квартиру) вернуться не позволяют. Отец считает, что Саймону больше нечего там делать, пока он не поправится, а тогда лучше купить ему другую квартиру. От этой заботы Саймон чувствует какое-то странное тянущее ощущение. Потребность отплатить. Поэтому он часто спрашивает мать, не нужна ли ей помощь. Однако, Кэтрин, так её зовут, старается оградить свое дитя от любых тяжелых нагрузок, только просит пересматривать альбомы, свои детские рисунки и пытаться вспомнить чуть больше. Хотя, каждый раз, когда Саймон приходил, говорил, что вспомнил что-то, и начинал рассказывать, он видел, как у матери текут слезы. В такие моменты он чувствовал себя неловко, стараясь обнять её, но чувствовал в этой близости что-то не то. Что-то, отчего его передергивало. * Психотерапевт Адриан Розенфельд переехал в Лондон. Он оставил в Мюнхене два последовавших друг за другом неудачных романа - двух, стало быть, человек, от которых он предпочитал быть подальше. Вообще-то Розенфельд не мог себе позволить вот так взять да и переехать в один из самых дорогих городов мира. Но он унаследовал в Лондоне квартиру. Это было совершенно неожиданно и казалось слишком хорошо, чтобы быть правдой. Поэтому, прежде чем уступить квартиру гипотетическим разгневанным родственникам покойного, которые точно имели на нее больше прав, Адриан решил хотя бы в ней пожить. В девятнадцать лет Розенфельд был странноватым, заносчивым студентом с блестящими научными перспективами и претенциозными именем и фамилией. В то время его заметил и за руку привел в гостиничный номер мистер Доуни, который приехал из Англии поработать на его факультете. От первого своего любовника Адриан перенял короткую стрижку, прямоту и внешнюю невозмутимость, добродушный сарказм, точность движений и слов, бесповоротность прощания – все, благодаря чему англичанин показался ему тогда чуть ли не сверхчеловеком. Когда Хью Доуни исчез из жизни девятнадцатилетнего Адриана, тот, после краткого приступа горя, которое, казалось, сокрушило его и превратило в аморфный материал для лепки наново, поклялся себе стать таким же, как он. Удалось это или нет. Как бы там ни было, когда Адриан получил письмо из адвокатской конторы, сообщающее о полученном наследстве, он подтянутый, коротко стриженый, седеющий – был похож на покойного Доуни, как сын. Когда пытаешься убежать от судьбы, она подкидывает тебе сюрпризы, убедился Розенфельд. Пациенты объявились сразу же: достаточно было обзвонить английских коллег и предложить свои услуги на специализированных форумах. Но работать оказалось труднее. Дело было не в языковом барьере – английский язык Адриан знал хорошо и много на нем общался. Просто сложные случаи. Например, Аллен Росс, банкир с компульсивным расстройством, который хочет как можно скорее прийти в норму, но боится психиатров. Для банкира время - деньги. Если ему приходится спускаться с каждой лестницы, два раза стукнув ботинком по второй ступеньке сверху и перепрыгнув через последнюю, а в случае ошибки подняться снова, чтобы повторить все правильно – он кучу этого времени теряет. Если он к тому же убежден, что свои странности никому показывать нельзя, то теряет еще и нервы. В профессиональной сфере Адриану присущ оптимизм на грани с авантюризмом. Четко объяснив заказчику, что он может ему предложить, а в чем психотерапия бессильна, и проверив, как клиент понял, Адриан складывал с себя эту часть ответственности. Без особой надежды на успех Розенфельд попробовал когнитивную терапию – если что сработает, так это она. И правда! Огромная тяга Аллена всё контролировать очень помогла делу. Компульсивные привычки впервые за долгое время перестали внушать ему ужас – теперь Аллен вел учет потраченному времени. Он понемногу начал на свои ритуалы влиять. Он, например, перестал переодевать костюм, если обнаружил на рукаве пиджака пушинку. Удивление и благодарность Росса были безграничны: он пошел на психотерапию, когда совсем приперло, и был вовсе не уверен, что она сработает. Через два месяца он решил закончить терапию, считая, что дальше справится самостоятельно. - Могу я дать ваш телефон моему младшему брату? Он перенес травму... Я-то считаю, что он не в таком уж плохом состоянии, - с нажимом говорит Росс. – Ему просто нужно взять себя в руки. - При этих словах Аллен вдруг морщится, как от боли. - Когда вы сказали «взять себя в руки», вы вспомнили о чем-то неприятном? – с любопытством спросил Адриан. - Вы сами все увидите, - отвечает Аллен, отворачиваясь. Отец и патриарх клана Россов, одобрил предложенную Алленом идею психотерапии. Сказал, можно попробовать, вреда не будет. Однако же, он сам взялся договариваться со специалистом – Саймон, понятное дело, не сможет. Не в его состоянии. * - Чтобы вспомнил? – повторил Адриан. – Если клиент сам хочет вспомнить, я постараюсь ему помочь. Если у него возникнет другой запрос, то я буду работать с другим запросом. В любом случае, я руководствуюсь исключительно пожеланиями клиента, даже если он платит мне не из собственных средств... Понятно... Я включен в Европейский реестр психотерапевтов, до последнего времени практиковал в Мюнхене. Хорошо заметно по акценту? Спасибо, мистер Росс. Пообщавшись таким образом с тем, кто считал себя заказчиком, а на самом деле приходился отцом потенциальному клиенту, Адриан назначил время и стал ждать. Он принимал клиентов прямо в квартире. Кабинет для этой цели как раз годился. Он выглядел невероятно старомодным. Бедному парню может показаться, что он на приеме у самого профессора Фрейда. Зеленые гардины, темные деревянные панели, загадочные статуэтки на полках и небольшие картины в потемневших рамах – Адриан, для собственного душевного равновесия, полагал их не подлинниками, а солидно выглядящими копиями – и вековой запах сигар. * - Врач сказал, что помимо невролога, к которому ты ходишь, тебе нужна и другая помощь, чтобы вспомнить то, что ты забыл. Особенно то, что с тобой случилось, и как ты оказался на берегу Темзы. - Его отец говорит жестко, но это уже совсем привычно для Саймона, который старается улыбаться (он стал делать так всегда в надежде на то, что это заставит его родителей чувствовать себя менее неуверенно и менее виноватыми), кивая на слова отца. - Конечно, я понимаю. Мне самому найти себе врача или у тебя есть кто-то на примете? - Да, я нашел тебе врача и записал тебя. Поэтому не опаздывай. Стикер с адресом и временем приклеен у тебя на столе, и я отправлю тебе завтра с утра смс. Облизнув губы, Саймон посмотрел на отца и кивнул, поднимаясь из кресла. - Хорошо. А как мне туда добраться? - Тебя отвезет шофер. Затем часы пробили семь часов вечера и вся семья собралась в столовой. Теплое свечение ламп, кажется, даже немного грело. Саймон поел совсем немного – после того, как его забрали из больницы (да и там) он ел с мало и старался проводить больше времени у себя, рисуя или разглядывая свои старые рисунки и фотографии. Кэтрин никак не находила в себе сил сказать, что художника из Саймона не получилось. Она старалась сохранить душевное равновесие сына, надеясь, что все может измениться. А если он и вспомнит, то поймет, что они хотели для него только лучшего. * Саймон проснулся и понял, что в доме совершенно один. Отмерив время по часам, он поставил будильник и пошел в ванную. Каждый раз, когда он куда-нибудь собирался, больше всего времени занимало мытье. Каждый раз вода погружала в какой-то вязкий ступор, выход из которого занимал порою до двадцати минут. Принимать ванну он отказался совсем, когда один раз чуть не заснул, а сам и не заметил как. Сбросив с себя оцепенение, Саймон вытирает влажными руками капли с лица и выключает воду, ощущая, насколько холодно за пределами душевой кабины. Вытираясь сухим мягким полотенцем, он чувствует, как плечи вздрагивают от легкого дуновения ветра: не закрытая дверь в ванную пропускает сквозняк из приоткрытого окна. Облизнув губы, Саймон надевает банный халат и выходит достаточно быстро. Погода за окном совершенно недружелюбная. Дождь настукивает по окну свой ритм, кажется, он отдаленно похож на марш Мендельсона. Натягивая джинсы, Саймон слышит, как часы начинают звенеть – ему уже нужно спускаться, поэтому приходится в два уверенных движения натянуть сухую ткань на ещё чуть влажную кожу бедер, отключить будильник, положить телефон в карман, выйти из комнаты, а дальше и из дома, навстречу ожидающему его шоферу. Саймону удалось упросить его затормозить на пару улиц раньше, чтобы можно было прогуляться. Стараясь убедить шофера, что он вполне может справиться и без посторонней помощи, он демонстративно набрал адрес и показал путь, что услужливо проложили ему гугл-карты. - Поверь, все будет хорошо. Я взрослый мальчик, - Саймон говорит вежливо, забывая при это приятно улыбаться. - Надеюсь на это, Саймон. Если что, твой отец за тебя оторвет мне голову и протащит через задницу. Своеобразный акцент водителя казался очень знакомым, но идентифицировать Саймон его так и не смог. Покинув теплый салон и запахнув поплотнее пальто, Саймон пошел по указателям, ощущая себя как-то странно, но настроение приподнялось от такой маленькой, пусть и слегка мерзкой из-за погоды, прогулки. Когда Саймон покупает горячий кофе, ему кажется, что он уже брал его тут раньше. Словно бы по инерции называет размер, название и даже сироп просит добавить. Удивляясь совершенно внезапной вспышке памяти, расплачивается и делает глоток горячего и сладкого напитка. «А это вкусно!» - думает Саймон и смотрит на часы. Время неумолимо тикает и сознание подает сигнал телу: «Поспеши», и Саймон пружинисто ускоряет свой шаг к указанному месту. На первом этаже он сообщил консьержу о том, в какую ему надо квартиру. Вот бумажка – а на ней все записано, с любовью выведено маминым почерком. Привратник кивает и сообщает Саймону этаж, на который надо пройти. Оказавшись у двери, Саймон некоторое время колеблется, прежде чем нажать кнопку - палец так и зависает в полусогнутом состоянии над звонком. Но часы сжимают кожу запястья, напоминая, что пора бы и честь знать. Надавив на звонок, Саймон дожидается, пока ему откроют дверь и пригласят войти. А дальше внимание то ли отключается, то ли полностью переходит на окружение: интерьер квартиры казался ему очень гармоничным, изысканным. Большое внимание к деталям, сочетанию цветов. Один материал дополняет другой и все они, неразрывно, несут композиционный смысл этого произведения искусства. В одном из журналов о дизайне Саймон прочел, что в интерьере действуют те же самые простые законы, которые старательно соблюдаются во всех видах изобразительного искусства. Отвернувшись от картины, заставившей работать мозг намного более активно, Саймон даже не заметил сам, как легонько коснулся золоченой рамы рукой. Он сглатывает и улыбается, ощущая некую неловкость и нервозность. - Меня зовут Саймон. Мне назначено. Улыбка становится шире и менее скованной.