Земляничные поля

По выражению лица гостя Адриан сразу видит, что ему здесь очень понравилось. Это, собственно, первое, что он замечает. Ну, вот и чудесно. Интерьер, несомненно, несет печать чьего-то оригинального вкуса (покойного хозяина квартиры? Его любовника? Дизайнера по интерьерам?) Эта квартирка, похоже, была обставлена около 20 лет назад - именно в нее Доуни, вернувшись домой из Германии, так никогда юного Адриана и не пригласил. До того Адриан Розенфельд принимал клиентов в съемном рабочем кабинете, да в собственной квартире в Мюнхене поддерживал стиль светлый, легкий, несколько бесцветный, который если и можно отнести к какому-либо времени, так это к 1990м. Лондонский интерьер девятнадцатого века (темные цвета, солидные материалы) Розенфельд вряд ли может оценить по достоинству. Зато он может оценить красоту своего гостя и думает: господи, за что? Из огня да в полымя. И главное, раньше они хоть клиентами не были. Тяжело жить влюбчивому человеку. Ну да ладно, Адриан не первый день живет на свете, влюблялся он уже не один десяток раз. И все же, почему это не девушка? Красивые девушки радуют глаз, но не будоражат сердце. Выражение лица у Саймона Росса мягкое, улыбка просит о защите, он не лишен девичьих черт, но это только усугубляет ужасную, ужасную ситуацию. И вот вместо того, чтобы взять с кухни бумажный пакетик из-под вчерашнего ужина и подышать, Адриан Розенфельд делает умеренно глубокий вдох, думает о том, что сейчас он целиком и полностью психотерапевт и не выйдет из этой роли, пока контракт с клиентом не подойдет к концу, и говорит доброжелательно: - Добрый день, Саймон. Да, я вас ждал. Я Адриан Розенфельд. Пальто можете повесить сюда, - и кивает на старомодную вешалку. - Прошу, - открывает он перед ним дверь кабинета, которая тихонько звенит неким подобием витража. В кабинете имеется не только монументальный письменный стол, но и более демократичная пара кресел. Темно-зеленые обои прокурены, кажется, еще в прошлом веке, на полке – стойка с трубками. Когда-то этот уголок играл роль курительного салона. Адриану здесь совершенно не хочется курить: «Кэмел» выглядел бы слишком убого на фоне этой мудрости веков. Впрочем в комнате хорошо проветрено, и теперь не поймешь, табак ли так пахнет, старое ли дерево, или проникающий в форточку лондонский туман. Адриан указывает на кресла, предоставляя гостю выбирать место. Уже этот выбор что-то скажет о Саймоне. Саймон смотрит на мужчину, который представляется витиеватым и красивым именем. Немецкий акцент в его речи звучит достаточно заметно. Поправив челку, откинув её со лба плавным движением руки, Саймон выдыхает и говорит: - Приятно познакомиться, - кивает и вешает пальто, куда указала рука хозяина. Освободившись от верхней одежды, Саймон расстегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке. Немного погодя он отрывает взгляд от обстановки и проходит в кабинет. Оглядывая интерьер, он продолжает отмечать для себя его проверенную временем красоту. Вдохнув приятный запах, Саймон облизнул губы и повертел часы на руке, задумчиво прикусывая губу, глядя на картины. Очнувшись от легкого оцепенения, он кивает и смотрит на два кресла, кажется, оказываясь в ступоре на некоторое время. Но присев на то, что было по левую руку, он улыбнулся и провел пальцем по циферблату часов, оглаживая металл. - Что привело вас сюда? - спрашивает Розенфельд. - Меня? – Удивленный Саймон словно сам спрашивает это у себя вместе с психотерапевтом, - Я…. Я тут для того, чтобы попытаться вспомнить свою жизнь и то, что случилось со мной. Меня отец послал, - честно признается он и ненадолго отвлекается на картину, что висит напротив. Адриан отмечает движение, которым Саймон себя успокаивает. Посмотрев на его руки, он замечает несколько аккуратных повязок на кончиках пальцев. Повязки чередуются в странной последовательности. Не похоже на то, что Саймон, скажем, прищемил руку дверью или обжегся. На мелкие странности Розенфельд приучен обращать внимание. Затем Адриан следует за его взглядом и видит картину в рамке, которая лично ему напоминает картинку из теста на тематическую апперцепцию, но на самом деле является творением довольно известного художника из цикла, посвященного снам (имя и название он прочел в описи доставшегося ему имущества, затем погуглил). Кабинет украшает несколько картин из этой серии, и в вечернем освещении они выглядят до чертиков зловеще. Но к счастью, сейчас день. - То, что случилось с вами... когда именно? – спрашивает Адриан. – Может быть, расскажете, как вам живется сейчас, когда вы не помните о своем прошлом? – добавляет он. - Кажется, чуть меньше месяца назад. Может, две недели. Два месяца, припоминает Адриан со слов родственников. - Меня нашли на берегу Темзы и привезли в больницу, - рассказывает Саймон, глядя на картину сосредоточенно, определяя наклон мазка и припоминая, что он видел похожую манеру где-то ранее, - а там сказали, что я уже попадал в больницу... Очерчивая своим взглядом линии и отмечая детали, которые кажутся важными, Саймон вдруг осознает, что ведет себя очень не вежливо. Опустив взгляд, он смотрит в глаза хозяина и снова улыбается, словно бы извиняясь. По крайней мере, улыбка у него очень виноватая. - Сейчас мне живется хорошо. У меня много свободного времени, не знаю, чем я занимался раньше. Я могу рисовать, читать, посвящать время чему-то, что мне нравится. Но в тоже время, знаете, как-то не хорошо сидеть на шее у родителей в моем возрасте... - Тут язык словно спотыкается об зубы. А в каком - моем? Саймон понимает, что не знает ответа на этот вопрос, отчего он слегка краснеет и чувствует себя удушающе-глупо, - как мне кажется... Тем не менее, мне кажется, что я все же должен вспомнить, как оказался там. Меня и самого, признаться честно, тревожит этот вопрос. Я помню очень смутно, что происходило. - Продолжая крутить на руке часы, он слегка вздрагивает, когда между звеньями попадает кожа, и браслет немного прикусывает вспотевшее запястье.‏ Саймон рассказывает задумчиво, обратив взгляд на девушку в потемневшей рамке или на снящиеся ей воплощенные кошмары. Когда он спохватывается и переводит взгляд на Адриана, тот отвечает ему обнадеживающей улыбкой. - Вы, значит, дважды за последнее время попадали в больницу. А как вы сейчас себя чувствуете? Этот вопрос не праздный, Саймон выглядит как человек, который привык к тому, чтобы о нем заботились. Да, заботиться о его благополучии представляется совершенно естественным. Розенфельду ни капли не удивительно, что Саймон в свои (сколько? 23? 25?) сидит на шее у родителей. Когда глядишь на него, кажется, что это, наоборот, в порядке вещей. - Я чувствую себя немного уязвимым, но это... Мне просто так кажется, особенно, когда я стою под душем, - честно признаете Саймон. В конце концов, Адриан - врач и должен ему помочь, и наверное, врать ему было бы ужасно глупо и безрассудно. Расстегнув вторую пуговицу на рубашке, он скомканно улыбается, но все же чувствует некий дискомфорт, который пока не может описать. Ему страшно. - У вас есть какие-нибудь предположения о том, что с вами произошло?.. Кстати, что вас заинтересовало в этой картине? - кивнул на стену Адриан. - Сюжет, герои, или еще что-нибудь? Когда вы рассказывали о том, что вы помните о событиях, то смотрели на нее довольно пристально. - Я слышал, что первый раз в больнице я был из-за того, что пытался помешать грабителям украсть картину, - Саймон ведет плечом и дергает рукой вниз, чтобы часы остались болтаться на запястье чуть свободнее, - может, это как-то связано? Я сам не знаю, - он облизывает губы и тяжело выдыхает, пересаживаясь, закинув ногу на ногу, - картина? А. Когда я разглядываю картину, это помогает сосредоточиться. Я смотрю, как нанесены мазки, какие промежутки сделаны между слоями. Я, вроде как, раньше работал реставратором картин в аукционном доме, - он пожимает плечами, - но, кажется, что это важнее, чем просто работа. Я помню картины лучше... Лучше, чем лицо своей матери, - говорит и замолкает, слегка запрокинув голову. Когда Саймон попытался хотя бы предположить, что произошло, он заметно занервничал - это было видно по мелким, повторяющимся движениям. - Если я правильно понял, Саймон, вы в последнее время иногда чувствуете себя несколько уязвимым. Вы хотите вспомнить то, что с вами случилось, и вас тревожит, что вы этого не знаете. Как вы думаете, если эти воспоминания вернутся, они могут нарушить ваше равновесие? - Да, я боюсь... Боюсь, что это повторится. Я же не знаю, что именно там произошло, а вдруг... Я не знаю, - голос его звучит совсем подавленно, - просто не хочу, чтобы у моей семьи или у меня были ещё проблемы, - пальцами одной руки он водит по повязкам на другой, разглядывая свои пальцы и иногда переводя взгляд на циферблат. - Если честно - думаю, что да, могут... Это плохо? – Он вскинув голубые глаза, ловя чужой взгляд, а до того разглядывал свои пальцы и иногда переводил взгляд на циферблат. - Что вам может помочь чувствовать себя более защищено? Например, вы упомянули, что разглядывание картин помогает вам сосредоточиться. - Да. Сосредоточиться, - Саймон кивает и расправляет плечи, медленно приходя в себя, - мне нравится смотреть на картины - они успокаивают меня. Глядя на них, я могу приводить свои мысли в порядок, - он улыбается и садится уже по-обычному, скрестив лодыжки вытянутых ног. - Это разумно – прежде всего позаботиться о безопасности. В этом ваша семья с вами заодно. Правда, мне не показалось, что ваш отец боится, что у вашей семьи будут проблемы, - успокаивающе сказал Адриан. Судя по поведению и общественному положению мистера Росса-старшего, скорее можно предположить, что проблемы будут у виновника бедственного положения Саймона. И начнутся они, как только Саймон вспомнит, кто это такой: отцу не терпится. Но Розенфельд как специалист эту жажду мести не разделяет - его дело позаботиться об интересах клиента, а не достать из него информацию. - Я бы предложил вам, Саймон, сначала собрать все, что может вас поддерживать. Тогда вам будет на что опереться в случае тревожных воспоминаний. Вы любите картины. Вы любите свою работу. Можно начать с этого. А может быть, есть еще что-то? Любимые книги, фильмы, занятия. Еда, одежда. Друзья, пусть даже воображаемые. В общем, все, что помогает в трудную минуту. Как я понял, у вас сейчас не самый легкий период. Я хочу, чтобы вы отмечали все, что вам помогает справиться с трудными ситуациями, с которыми вы сталкиваетесь. Все что вас поддерживает. Лучше записывайте. Можете завести специальную тетрадь и держать ее под рукой, чтобы записывать. Если всплывут какие-то воспоминания, можете записать, кстати, и их, но это пока не основная задача. Как вы, Саймон, согласны попробовать? Судя по тому, какие пальцы у Саймона повреждены, у него должна быть возможность писать - по крайней мере, если он правша. Так подумал Розенфельд, у которого эти повязки, приковывающие взгляд, потому что сам Саймон не мог их оставить в покое, вызывали самые мрачные предположения. Он не задавал прямых вопросов, потому что ощущал в этой связи боль и замешательство и считал, что не стоит затрагивать на первом сеансе то, с чем ему самому трудно справиться. Саймон приложил палец к губам и слушал внимательно, показывая эмоции лишь движениями бровей. - Хорошо, я постараюсь вспомнить все, что может поддерживать меня. Сегодня я вспомнил, что пил недалеко отсюда кофе. Возможно, часто. Он пожимает плечами и проводит пальцем по губам. - Мне нравится рисовать. Штриховка меня успокаивает, когда я нервничаю очень сильно, то начинаю штриховать первую попавшую в руку салфетку. Или просто на ней рисовать - я заметил за собой это ещё в больнице. Доктор сказал, что у меня сохранилась память мышц, поэтому я помню, как это делать, - он отрывает пальцы от покрасневших от прикосновений губ, - честно сказать, я не переживаю сейчас особенно трудных ситуаций. Меня даже не отпустили в квартиру, где я жил раньше – говорят, что там страшный погром. Мама волнуется за меня, старается, чтобы я особенно не перегружал себя, - говорит задумчиво, разглядывая поврежденные пальцы, - но я буду записывать все... Договорились, мне кажется, что это хорошая идея, - мягко улыбнувшись, почувствовал, что ему становится спокойнее и легче, ведь Саймон уже начал постепенно привыкать к новому человеку, который, к тому же, показался ему очень приятным. «Приятным? Странное слово», задумался про себя Росс и внимательно всмотрелся в чужое лицо, слегка сведя брови к переносице. У психотерапевта были крупные, резковатые, но гармоничные черты лица. Как человек, работавший с произведениями искусства, Саймон умел ценить чужую красоту вне зависимости от пола. Сейчас же ему никак не удавалось найти правильные слова, чтобы определить то, что он видел. «Правильный? Звучит странно по отношению к человеку». Одна бровь его слегка поехала вверх, отчего лицо стало, наверное, более задумчивым. Тем не менее, про себя Саймон отметил и то, что психотерапевт не выглядел, как человек, интересующийся искусством. Можно сказать, что у Росса было чутье, как говорится, «рыбак рыбака видит издалека». Разглядывая чужое лицо, он старается не встречаться напрямую с чужими глазами, заглядывая в них каждый раз исподтишка. Хотя, казалось бы, в этой совокупности правильных черт и умения хорошо держаться именно глаза были центром композиции, пусть и все остальное её отлично дополняло и замыкало. Палец проводит по губам легко, даже незаметно для самого Саймона, который погружен в созерцание своего нового и можно сказать, почти первого спустя столько времени знакомого. - Не уверен, что у меня есть друзья, - говорит он однотонно, стараясь никак не окрасить эту мысль, а преподнести, скорее, как факт, - боюсь, что даже воображаемых нет, но иногда я говорю с предметами, если у меня что-то не получается, то я вещь уговариваю. Это можно посчитать за воображаемого друга? – Неуверенно спрашивает Саймон и улыбается, не убирая палец от губ и уже встречаясь с чужими глазами напрямую, отчего чувствует себя странно. Но нельзя сказать, что он испытывает неловкость. Больше всего усилий Саймону требуется, чтобы говорить о родственниках, ведь несмотря на то, что он общается с ними в последнее время больше, чем со всеми прочими людьми, отец для него намного более загадочная личность, чем, скажем, Сальвадор Дали. - Мой отец, как и я, не знает, что случилось... - Росс улыбнулся и посмотрел на часы, которые стрекотали на его руке, - кажется, время уже подходит к концу. Я не уверен, что знаю, когда заканчивается сеанс. Но я хотел спросить по поводу следующего раза, - улыбка становится мягче, кажется, что Саймон улыбается своему старому приятелю, если он мог примерно предположить, как он когда-то это делал. Наверное, в этом и заключается суть работы врачей, типа Адриана – уметь располагать к себе людей и помогать им ненавязчиво, а вообще, Саймон не был уверен в чем смысл работы психотерапевта, но ему казалось, что это что-то очень серьезное. Или ему так хотелось думать. - Если это было бы возможно, то в начале следующей недели? Скажем, во вторник? – Опустив глаза на свои часы, Росс думал о том, что ему все равно пока никуда не надо, да и серьезных дел нет. А так будет хоть с кем поговорить. Этого Саймону, пожалуй, не хватало больше всего.‏ - Да, вторник, то же время, вполне подходит. Я думаю, нам стоит встречаться один или два раз в неделю, лучше регулярно. Подумайте, Саймон, какие дни вам удобнее, и в следующий раз можем договориться на более долгий срок. У меня сейчас мало работы, я недавно сюда переехал. Так что я могу под вас подстроиться. В прихожей Саймон машинально протянул ему руку . Адриану принял ее в обе свои, чтобы давление пришлось на ладонь, а не на пальцы. Эти чертовы повязки, о которых невозможно забыть – символ того, как легко сделать Саймону больно. - Приятно было познакомиться. Выздоравливайте, Саймон. Проводив гостя, Адриан прилип к окну кабинета, выходившему на улицу. Он проследил, как Саймон, кивнув шоферу, садится в машину, и запомнил номер. Зачем себя обманывать, он вполне представлял, в каких обстоятельствах человеку могут вырвать несколько ногтей. И этому человеку следует получше беречь себя - хорошо, что семья Россов это понимает. * Попрощавшись, Адриан выбрал в квартире стену попрочнее на вид – ему вовсе не улыбалось провалиться сквозь филенку в облаках трухи - и аккуратно побился об нее головой. Только поглядите на Адриана Розенфельда! Испугался на родине сильных чувств и драпанул за границу. И что же он видит в Великобритании? Сильные, но на этот раз уже платонические чувства, как будто специально для него взращенные плодородной английской почвой, которая приняла его, что ли, за Ивлина Во? Поболтаться здесь, в этой странной квартире, пока не объявятся законные наследнички, а там самоустраниться и предоставить им платить причитающиеся с наследства налоги... Ну чем был плох такой план? Побившись головой о стенку, которая не подкачала, выстояла, Адриан сел на пол и задумался. Что Хью сказать-то хотел, когда завещал ему эту квартиру? Письменных объяснений он не оставил. Может быть, у него было нарушение мозгового кровообращения? В восемьдесят лет это вполне возможно. Цифра, увиденная в документах, Адриана вообще-то шокировала. Надо признать, двадцать три года назад Хью выглядел отлично, каждому бы так. И, едва успев соблазнить его, Адриана, Хью спешно умотал из Германии, где вообще-то собирался поработать. Может быть, он тоже бежал от напугавших его чувств. Вот единственное, что его сближает с Адрианом . Но, самокритично признал Адриан – жизнь только что показала, что ему стоит пересмотреть свои принципы. Ведь ты же видишь, Адриан, как бы говорит она, от сильных чувств ты никуда не убежишь. Или хотя бы будь последовательным, Адриан, и дерни сразу куда-нибудь в ЮАР, потому что представители негроидной расы тебя сроду сексуально не привлекали. Нет, в ЮАР есть потомки буров. Возможно, синеглазые. Тогда уж прямо в Гвинею с миротворческой миссией, и помереть от лихорадки Эбола, чтоб не мучиться. Адриан чихнул. В солнечном луче кружилась пыль веков. Он, в общем-то, любил убираться, просто последние десять лет делал это в новой, ни капли не запущенной квартирке на окраине Мюнхена, и разгребание здешних авгиевых конюшен как-то откладывал. А придется! Вместо спортзала. Спортзалы здесь в Лондоне, по сравнению с немецкими, наверняка такие же дорогие и мерзкие, как еда. Да ну, Адриан, прекрати брюзжать, - сказал он себе, вставая с пола, - тебе же не восемьдесят. А лучше бы было восемьдесят! – рассуждал Адриан, берясь за пыльную тряпку. Тогда бы я мог этому бедному парню просто помочь, не отвлекаясь на то, как справиться с сексуальным возбуждением. Вот, казалось бы, и ценный опыт, а в журнал «Психология сегодня» статью на такую тему не напишешь. Одинокий, неблагодарный труд!