Динамо-машина

      Хосоку не спится. Вместо того, чтобы укомфортить Хосока, отгородить наконец от всех дневных беспокойств, одеяло капризно комкается, сползая то с плеч, то с пяток, везде мешает, не греет ни капли. Время медленно переваливает за полночь и Хосоку уже немного страшновато — а вдруг он так и не уснёт сегодня? Не забудется, не перестанет думать о разных вещах, странных или неприятных, о которых только и думается в бессонные часы.       «Может быть, — грустно размышляет Хосок, — Шуга тоже не спит, а сидит в темноте на своей кровати, завернувшись в своё несомненно более доброе одеяло, пишет что-нибудь в ноуте?» Может, пробраться в их с Джином комнату, сесть рядом, близко, и помолчать, наслаждаясь бледным голубым светом монитора, спокойным дыханием Шуги? Тому не понравится, но он ничего не скажет. Изредка у Хосока бывает бессонница, маятная и тревожная, и Шуге жаль его в такие ночи, но проявлять сочувствие он не умеет, а помолчать солидарно — готов всегда, если надо.       Хосок уже почти решает встать, как с верхнего яруса кровати напротив свешивается рука Чимина, потом нога, слышится горестно-раздраженный вздох, а затем Чимин слезает на пол и вяло шлёпает босыми ногами прочь из комнаты. Хосок догадывается, что Чимин идет на кухню, и какое-то время лежит в ожидании, представляя, как Чим берёт стакан, наливает воду, пьёт, оставляет стакан в раковине, возвращается в постель… Проходят минуты, Чимин не возвращается, в Хосоке нарастает любопытство, смешанное с желанием использовать момент, чтобы хоть чуть-чуть с кем-нибудь пообщаться, тогда он встаёт и идёт за Чимином.       На кухне он видит почти то же, что у себя в воображении: Чимин, со стаканом воды в одной руке, стоит, прислонившись спиной к холодильнику, и внимательно разглядывает свою другую руку. Посмотрев на замершего в дверях Хосока сонными, мутными глазами, Чимин спрашивает:       — Хён, почему у меня такие уродливые пальцы?       «Ночь — время самых странных вопросов», — думает Хосок. Сюрреализм ситуации проникает в его артистичную душу, он становится рядом с Чимином, поднимает и начинает рассматривать свою руку тоже.       — Чимин-а, у тебя очень красивые пальцы, не то что мои. Посмотри на эту куриную лапу и сравни.       Чимин переводит чуть оживший взгляд то на руку Хосока, то на свою.       — Хосок-хён, на твоей руке видна каждая жилка. Это очень красиво. Твои пальцы такие тонкие и изящные, — Чим сжимает и разжимает свою пятерню, — а мои похожи на сосиски… маленькие толстенькие сосисоньки…       Сюр продолжает пьянить и отвлекать Хосока от реальности, он вглядывается в руку Чимина и вдруг видит — как милы эти сосисоньки, то есть пальцы, особенно мизинец, такой треугольненький в ноготочке и пухленький у основания. Хосок забывает о своей одинокости этой ночью, его душа выворачивается щемящей стороной наружу, на глаза набегает не пойми что, но приятное, он берёт руку Чимина обеими своими и держит, раскрыв ладони, будто это не рука качка-Чимина, а горсть клубники.       — Чимин-а, твои пальцы — самое милое, что я когда-нибудь видел, — говорит растроганный Хосок. — Ты милый — весь-весь. Никто не посмеет сомневаться в этом, никто…       Он отпускает руку и трясёт Чимина за плечи, заглядывая в его лицо, рассказывая, как любят Чимина все фанаты, и весь стафф, и все мемберы, и он особенно. Вода из стакана, который всё еще держит Чимин, плещется на пол, но Чим не замечает, он не отрывает недоверчивого взгляда от хёна, морщит лоб и нос. Наконец его губы вздрагивают, он не глядя ставит уже пустой стакан на стол, обнимает Хосока и всхлипывает:       — Хосок-и, ты лучший, я так благодарен тебе…       Ещё несколько минут они, обнявшись, бормочут друг другу слова поддержки, похвалы и дружбы. Потом Хосок отстраняется и говорит, что Чимину пора спать. Они, забыв о расплесканной по полу воде, идут в спальню, по-братски держась за руки и утирая рукавами пижам мокрые глаза. Перед входом окончательно успокаиваются, перебрасываются последними понимающими, одобряющими взглядами, а потом на цыпочках, чтобы не разбудить Тэхёна, расходятся по своим местам.       Хосок укутывается и чувствует, что одеяло сменило капризы на ласку, убаюкивая и умиротворяя, но это странным образом поднимает в нём новую волну упоения. Он смотрит в темноту, туда, где должно быть лицо Чимина, вспоминает мягкую упругость его плеч, дрожание его пальцев в своей ладони…       — Чимиин, — тихо зовет Хосок.       Тот не отвечает, но Хосок уже присмотрелся к сумраку и видит, как в тёмно-сером ночном мареве блестят глаза Чимина.       — Чимиин, можно к тебе? — просится Хосок шёпотом, прижимая одеяло к груди, чтоб не выскочило мощно бьющееся в рёбра сердце.       Через несколько убийственных для Хосока секунд Чимин отвечает холодным, ясным голосом:       — Не стоит, хён.       Оглушённый, Хосок испытывает острое желание немедленно бежать и будить Шугу.       — Вот же дураки… — громко и абсолютно бодро говорит вдруг в темноту Тэхён, — Не мешайте клопам обедать!       Все разворачиваются лицами к стенкам и затихают.