Динамо-машина

      Рыжая макушка бегущего Чимина мелькает среди деревьев солнечным зайчиком, и осенний парк застывает в ожидании. Кленовые листья всех оттенков морковного беззвучно отделяются от веток, медленно опускаются на землю. Чонгук поднимает голову к небу, опьянённо вглядывается в оранжево-золотую высь.       Рыжее, все вокруг рыжее…       День окутывает Чонгука почти осязаемой тишиной, плотной и прозрачной, словно стоячая вода. Неистовая радость плещется в его глазах, обветренные губы трескаются, когда он торжествующе скалится.       А потом, с трудом набирая скорость, преодолевая сопротивление тягучего как карамель, наполненного рыжими всполохами воздуха, начинает бег.       Чимин бежит впереди, не оглядываясь. Яркое пятно его волос начинает петлять то вправо, то влево, и Чонгук осознает, что парк незаметно превратился в лес, полудикий и неухоженный, мягко освещённый меланхоличным осенним солнцем. Только треск валежника по-прежнему не слышен в желтоватом мареве погони. «Лес, помоги охотнику», — мысленно просит Чонгук, размеренно и упруго выбрасывая вперед то одну, то другую ногу в этом странном беге. И лес помогает. Чимин натыкается на ствол давно упавшего огромного тополя, паникует и поворачивает в сторону ближайшей прогалины. Чонгук, грациозно и хищно вывернувшись, в три огромных замедленных прыжка настигает Чимина и хватает за куртку. Их ноги скользят по подстилке из опавших листьев, взрывают сухую землю. Бурые осколки ещё прошлогодней листвы плавно взлетают вверх, паря, будто в рапиде. Чонгук следит за ними — «Как так?» — и падает, подминая Чимина.       День вдруг возвращается в свой привычный ритм. Чим ловко переворачивается на спину, перед глазами Чонгука возникает его напряжённое лицо, мелькают его руки. Вцепившись в ворот худи Чонгука, он тщетно пытается оттолкнуть его подальше, чтобы снова попытаться сбежать. «Не-ет, — тянет Чонгук, оседлав Чимина, перехватывая его запястья, — постой, лиса… Постой…» Крепко сжав кисти пленника, он вдавливает их в землю, а тонкие сухие веточки царапаются и впиваются в костяшки его же кулаков, причиняя боль. Лицо Чимина искажено ожесточением, он упорно брыкается, но Чонгук наклоняется и прижимается к его груди, тянется к его уху и повторяет: «Постой… Постой…» Рыжие прядки Чимина падают на его лицо, от них пахнет землёй, звериной шерстью, Чонгук ловит губами одну, и, закрывая глаза, ждёт.       Чимин тяжело дышит. Чонгук чувствует, как вздымаются мышцы его живота, слышит сипение его уставших лёгких, но плечи Чимина расслаблены и не похоже, что это затишье перед броском. Чонгук знает, что броска не будет. И ждёт.       «Чонгук-и, мне больно», — говорит наконец Чимин, негромко и спокойно. Чонгук приподнимается, вытягивая руки, смотрит на него. Взгляд Чимина направлен на верхушки деревьев, покрасневшие в тисках Чонгуковых ладоней пальцы рассеянно перебирают лесной мусор.       «Ему всё равно?.»       Мелькнувший серой мышкой испуг заставляет Чонгука замереть.       «Нет. Не может быть».       Он отпускает руки Чимина и, сидя на его бёдрах, пристально рассматривает его лицо, а тот принимается массировать истерзанные запястья и переводит глаза на Чонгука. «Да!» — победно радуется Чонгук, вылавливая маленького хитрого и довольного чёрта с рыжей кисточкой на хвосте в масляно блестящих, прекрасно раскосых глазах его долгожданной добычи.       Бог весть откуда взявшаяся паутинка невесомо проплывает над парнями, цепляется за ветку ближайшего дерева и покорно обвисает, серебрясь в солнечных лучах.       Чонгук, под пристальным насмешливым взглядом Чимина, медленно ложится на него, а потом упирается носом в его нос и тихо говорит прямо в его полные, манящие губы: «Попался, рыжий?..» Звук глухо тонет, когда Чимин приоткрывает рот, выдохнув из пересохшей глотки короткий хриплый стон, обречённо обхватывает Чонгука своими невозможными ногами и вытягивает шею. Он суётся головой вперед, задевая зубами ранки на обветренных губах Чонгука, поцелуй выходит недолгим, шершавым и болезненным, и Чонгук отстраняется, морщась. «Вот так?..» — разочарованно думает он, прикасаясь пальцами к краешку рта.       Высвободившись из объятий Чимина, перекатившись на спину, он закрывает глаза ладонью и, бездумно водя по саднящим губам сухим языком, пытается найти хоть что-то внятное среди неясной толкотни своих эмоций и ощущений.       Время бежит над лесом тихо, но быстро. Неощутимое, но сильное, оно подцепляет совсем было поникшую паутинку с ветки и уносит прочь.       «Чонгук-и, поднимись, пожалуйста», — слышит Чонгук и убирает ладонь с глаз. Чимин стоит над ним, улыбаясь, протягивая руку. Солнце медными бликами играет в его рыжих взлохмаченных волосах, сверкает колючими оранжевыми лучиками в камушке серёжки, отражается в прищуре смеющихся глаз, а когда Чонгук встаёт напротив, Чимин кладёт свои ладони ему на затылок, поднимается на цыпочки, облизывается и спрашивает: «Ну, чего ты?..» От вида острого, юркого, такого розового и влажного кончика языка, промелькнувшего между его губ, Чонгука бросает в жар. Испарина мгновенно покрывает его тело, рот наполняется слюной, он сглатывает, подхватывает смеющегося Чимина, сразу окольцевавшего его поясницу ногами, и целует. Поцелуй взрывает Чонгуков мозг, разнося в рваные клочья мутные миражи сомнений, выписывая на внутреннем экране век красными огненными лепестками лишь одно слово — «Хочу!».       Их рты на этот раз соединяются идеально, как два паззла, языки не смущаются, не сталкиваются хаотично. Чимин льнёт к Чонгуку всем телом так тесно, что пряжка его ремня причиняет боль, а очевидное возбуждение зарождает в Чонгуковой груди восторг и гордость. Чон раскидывает руки и кружится, смеясь, доверяя своей добыче свободу и волю, но Чимин только надёжнее обхватывает его своими сильными бёдрами, обнимает крепче, и хохочет, уткнувшись в его плечо. Наконец, смех его затихает, он дышит глубоко и часто, и Чонгука перетряхивает, когда он чувствует, как Чимин оттягивает воротник его худи и целует его в шею, ведёт мокрым, нежным языком вверх, к мочке уха. Чонгук останавливает кружение, надрывно, в голос выдыхает и с такой силой сжимает объятия, что Чимин чувственно ахает, обжигая его ухо звуком никогда до этого не слышанной им красоты, а потом находит его губы и третий поцелуй срывает тормоза Чонгука окончательно. Его руки судорожно выдирают рубашку Чимина из-под ремня джинс, пробираются к спине. Поцелуй Чимина бесконечен, мучительную нежность сменяет неистовая жадность, а Чонгук стонет, чувствуя под ладонями горячую, покрытую персиковым пушком, бархатистую кожу, которую то исступлённо и размашисто гладит, то терзает, впиваясь ногтями, и тело Чимина неизменно отзывается на любую ласку, трепеща и выгибаясь в его руках…       ___       Ночной Сеул не верит в любовь. Любовь — для дня, когда глаза распахнуты и восприятие ясно. Ночью можно только рыскать, прячась, или блуждать растерянно, среди невысказанных желаний и подсудных страстей.       — Чими-и-ин… — хрипло ноет Чонгук во сне.       Намджун слушает это каждую ночь. И понимает макне, и жалеет.