Про гоблина

Он выходит за ней В синий сумрак июньских улиц В голове переполненной - тысячи микросхем. Этот мир - часовой механизм, гигантский улей И таким, как она, в нем не место Совсем, совсем. "Скажем так, - говорил Учитель, поправляя монокль, Эти твари - проводники Красоты, что течет по ним. И если никто из них не хочет на нас работать Чтоб не лезли, куда нельзя - мы их попросту устраним. Это ясно?" "Вполне". Он кивает и понимает - Что она - этот самый бесхозный проводничок. Та, снится ему, когда в небе висит Луна, и Что-то бьется внутри И пульсирует горячо. Говорили - мол, прошлые жизни,  мол,  оступился, Ты был русский зольдат, А она - фашистская дрянь. Но он ненавидит ее, потому что и в этой жизни Ее образ ему является по утрам. И он воет навзрыд: "Отпусти меня, Бога ради, На какого ты, сука, мне вновь предьявляешь счет" - А она стоит, На него прокурором глядя, И огонь неземной сквозь пальцы ее течет. Говорят, эти твари когда-то были богами - Аннунаки, потомство Каина и Лилит. У подобных ему - и правда, и кровь другая Но порою внутри что-то движется и болит. И он знает, что это провод, тот самый провод По которому льется огонь, бесконечно бел. Он старался, как мог Выдирал всякий раз по новой - Этот провод, но он возрождался, и снова пел. Она знает, что он на хвосте - Погляди, ломанулась ланью Сквозь кусты, озираясь дико по сторонам - Он идет вслед за нею, Он знает, как пахнет пламя, А душонка ее им до самых краев полна. И в глухом тупике, среди грязных помойных баков Он находит ее стоящей спиной к стене. Эта сказка закончится гибелью аннунака. Он подходит кругами, все ближе и ближе к ней. Но внезапно его пробивает на разговоры - Это чёрная злость закипает в нем, как смола, - И он скалится: "Все закончится очень скоро, Но сначала напомню тебе про твои дела. Помнишь, как вы снимали кожу с детишек наших, И себе из них шили жакеты и портмоне? Помнишь, как вы пытали пленных в высоких башнях, Как сжигали живьем, вымещая на них свой гнев? Помнишь, как говорили - вы раса неполноценных, Вы поверили злу, задушили в себе огонь! Но теперь ты узнаешь, е*учая ты антенна, Что такое огонь и какою бывает боль". Так сказав, он шагает вперед, растопырив пальцы, - Но она все стоит, в пустоту устремляя взгляд. Он-то думал - она будет плакать, кричать, кидаться, Но она не кричит, а он мается, словно гад. И в какой-то момент он читает в глазах потухших: "Это правда не я, но мне, в общем, уже плевать". Он стоит, пораженный, и свет ему льется в душу, И внутри проводок отзывается на слова. Он как Алекс де Лардж, потерявший всю боль и злобу Безоружный, стоит и глядит, как стекает свет, По кирпичной стене, Заливая собой трущобы, Отзываясь внутри, словно гребанный рудимент. Весь ссутулившись, он, отступив, опускает плечи, Говорит: "Бог с тобой, убегай, золотая тварь. Я убил много ваших, И многих я покалечил, Но теперь утекай,  доживай себе, вызревай. Я не знаю, какая меня ожидает участь, Но по-прежнему я не смогу уже, это факт. Сколько лет мне внушали, Что вы-де - ходячий ужас, Но теперь я увидел, что это совсем не так." И она, не поверив ушам, удирает в вечер, Он стоит неподвижно, ей вслед выпуская дым, Понимая одно: что теперь ему много легче, Чем когда он лелеял свой гнев и питался им. Что все дэвы, потомство Каина и сильфиды, Что Учитель-асур с моноклем в пустом глазу? ...Бог спустился туда, Где до этого только идол Жаждал новых прыжков для закрытия амбразур.