Об ангелах наших и смысле всего

дай мне новое тело другое дело чтобы всё было не напрасно научи меня одеваться по самой последней моде сделай так чтобы все оставили меня в покое или чтобы все считали прекрасным и всё такое или лучше убей. Ф. Сваровский, «Бой при Мадабалхане».

Мы сидим на низком заборе, упираясь пятками в нижнюю из нескольких металлических перекладин. Начинается дождь, и Сокол ежится, поднимая воротник повыше. Тяжелый рюкзак за спиной перевешивает назад, и приходится подаваться вперед, чтобы в итоге сидеть более-менее прямо. У Сокола с собой ничего нет, может быть, что-то в карманах. Какое отвратительное, в сущности, слово — бросать, и какое отвратительное скрывается за понятием занятие. Меня все бросили, я всех бросил, все всех бросили. Кто тут самый плохой, с кого всё началось? Шаг вперёд. Если это что-то изменит, я жизнь положу на то, чтобы это выяснить. Если бы, я бы. - Хххолодно, - сипло жалуется Сокол, кашляет в кулак и ежится, как воробей. Я хочу поинтересоваться, стало ли теплее после того, как он объявил, но вместо этого киваю. Сокол засовывает ладони под мышки и балансирует. Опускаются сумерки, и на глаза плавно падает мутная пелена. В этом киселе видно не дальше, чем на несколько шагов вперед. На другой стороне улицы зажигаются огни, и кажется, что они плавают в воздухе: фонарных столбов не разглядеть. Всё это напоминает многочисленные внимательные глаза, почему-то расположившиеся в ряд, и наблюдающие из тумана. Как правило, такие сравнения приходят на ум параноикам. Быть самокритичным — это хорошо. Дождь усиливается, и Сокол наклоняет голову все ниже, отодвигая момент встречи с каплями на доли секунды. Я протягиваю руку и надеваю ему на голову капюшон толстовки. Он косится в сторону крытой остановки и раздраженно сплевывает на асфальт. На празднике жизни под стеклянным колпаком мы чужие, люди там жмутся друг к другу и все равно торчат наружу руками, ногами и зонтами, неравномерно намокая. Я держусь руками за забор и слабо покачиваюсь вперед и назад. Назад покачиваться легче, сильно тянет рюкзак. - Наш, - хриплый голос Сокола тонет в шуме и лязге подъезжающего автобуса, и мы спрыгиваем с забора почти синхронно. В этот момент весы преимущества склоняются в нашу сторону, так как автобус тормозит прямо перед нами, и прямо перед нами открывает дверь, мы заходим первыми, до того, как добежит и вломится орава из-под крыши. Равновесие добра и зла иногда соблюдается, но, в основном, в мелочах. Мы даже успеваем выгрести из карманов мелочь и расплатиться. Сокол проходит в конец салона, меня толкают в спину и я тоже прохожу, краем уха ловя обрывки каких-то слов обо мне. Я не пропустил усталых женщин, не пропустил слабых детей, еще и встал в проходе, как чурбан. Никакого воспитания. Я - их слабость, их усталость, их непослушный ребенок и неверный муж, деспотичный начальник и склочная соседка, я воплощение всего зла, что их коснулось, доступное для расправы. Я был бы полезнее, если бы мне было страшно или больно, но в отсутствие других вариантов сойдет и такой. Сокол устраивается в самом конце салона у окна, прислоняется виском к стеклу и смотрит невыразительным взглядом водянистых глаз в пустоту. На его лицо ложится полоса света от уличного фонаря. Я сажусь с ним рядом, скидывая с плеч рюкзак и зажимая его между коленей. Автобус трогается, и полоса света смещается с лица Сокола на спинку его кресла, а потом исчезает вовсе. Несколько лет назад я был уверен, что всё закончится по-другому.