Тhe Middle of Madness

Верят ли убийцы в Бога? Скорее всего, вопрос риторический. Невозможно точно сказать, во что вообще верят убийцы. Как они могут верить во Всевышнего, если тот по всей строгости небес наказывает тех, кто совершает что-то против воли Божьей? Но как не верить, если все люди были созданы по Его образу и подобию? Вот именно, что они были просто созданы, а то, кем они стали – это уже проблема их самих. А также у них всегда есть право выбора, ведь веру не навязывают, а выбирают сами. По крайней мере, в современном обществе. Чонгуку тоже никто не навязывал. Ни веру, ни то, в кого ему надо было превратиться, кем он является и по сей день. Но он верил. Верил в Бога. Звучит, конечно, весьма иронично, но невозможно ослушаться человека, являющегося верующим до мозга костей, который когда-то спас ему жизнь. На разбитых, покрытых несколькими слоями пыли, до которых не может достать Сандра, рост которой не превышает 160 сантиметров, настенных часах стрелка давно перевалила за половину шестого утра. Но Чонгук проснулся еще за долго до этого. Вроде бы и не спал всю ночь, будучи занятым совсем другим делом с той, что сейчас спит рядом, отвернувшись к окну, а бодр телом и духом еще на несколько дней вперед. Настроение не из плохих, но раздражающе тикающие часы так и норовят встретиться с его кулаком, окончательно разбившись вдребезги. Чтобы отвлечься от столь завлекающей мысли, он снова повернулся в сторону девушки, которая совсем беззвучно пребывала в своих одному Богу известных снах. Она была настолько тихой, что можно было проверять на признаки жизни, но еле заметно вздымающаяся спина все еще подтверждала факт ее существования в этом мире. Чонгук разглядывал несколько пластырей, покоящихся на ее столь прекрасной и белоснежной спине. Сандра надолго запомнит вчерашний день, когда любовь всей ее жизни снова глумилась над ее молодым девичьим телом. Чонгук тоже запомнит этот день. На это есть много причин. Одной из таких будет та, которая заставила впервые за долгое время почувствовать то, что хоть каким-то образом связано с понятием «человек». Именно это понятие проснулось в нем, когда он слышал, как девушка рыдает от боли, которую он ей причинил. Он слышал это не в первый, и, что страшно, не в последний раз, но именно эти крики боли и страданий задели один из нервов в его душе. Душе… Знает ли этот человек, что такое душа? Есть ли она у него, или давно уже присоединилась к душам умерших, витая где-то в недрах чистилища? Один человек уже когда-то напомнил ему об этом. Правда не о душе Чонгука, а о душе человеческой. Что есть еще ЛЮДИ на свете. Что не все потеряны, не все забыты, не все обречены. Чонгук потерян, но не забыт. Обречен? Возможно. Но только он сам выберет на что именно. Обречен на муки адские, вечные? Да. Если посмотреть на его образ жизни. Но кто сказал, что нельзя делиться обречением? Делиться с тем, кто его не забыл и не забудет. Есть, по крайней мере, три хороших человека, которые все еще помнят его. Первый сосед, Гордон, который периодически очень настойчиво продолжает названивать Чонгуку, хотя прошло уже достаточно времени со смерти матери. Второй – девушка, спящая справа, тот самый раздражитель нерва души чонгуковской. Третий – один очень значимый для Чона мужчина. Трудно поверить в то, что есть еще на свете люди, которые для него что-то значат, но они есть. И именно этого человека Чонгук порой навещает и всегда хочет видеть. Именно ради этого человека парень проснулся ни свет, ни заря безо всяких трезвонящих будильников, которые обычно тут же получали пулю в «лоб». Ради этого человека он бесшумно покинул свою обитель. Как всегда – рано утром, заставляя Сандру просыпаться одной.

***

Центр Сиэтла – что может быть красивее? Даже в дневное время, когда на улицах малолюдно, а воздух все еще очищен прохладной ночью от выхлопных газов множества машин, когда каждый указатель только начинает потихоньку наклоняться в нужную сторону, чтобы не запутать жителей (хотя наклоняется лишь потому, что плохо вбит в землю), а таблички на маленьких магазинах сменяются с «Сlose» на «Open» (некоторые продавцы просто неизменные жаворонки). Все это начинает жить с наступлением нового дня, вроде бы обещающего быть лучше, чем предыдущий, но совершенно ничем от него не отличающегося. Все, кроме величественного, немного внушающего страх, но в то же время успокаивающего и завлекающего сооружения. Собор святого Джеймса. Многие величают его жемчужиной Сиэтла, спасителем и хранителем многих людских тайн. Если единожды оказываешься внутри – выходишь совсем другим человеком. Никто не знает, как именно это место влияет на людей, но то, что оно меняет людские судьбы, известно не понаслышке. Чонгук смотрит на собор из лобового стекла своей машины, когда-то украденной и так и не возвращенной бывшему боссу. Полностью сменив навигационную систему и номерную атрибутику, он превратил эту лихую малышку в свою, спася из-под крыла «компании». И несмотря на то, что его обиталище находится далеко не в самом приметном районе города, эта красавица не раз выручала парня, когда надо было вот так заскочить в центр города, чтобы кое с кем повидаться. Собор не является для Чонгука чем-то божественным, спасительным и святым. Он прекрасно знает, что так думать грешно, но было бы еще грешнее думать иначе. Не то у него, в конце концов, положение. Но каждый раз, когда парень собирается туда зайти, надевает простой деревянный крест на обычной веревке, подаренный ему в один из тех дней, который он не забудет никогда. Flashback. Год назад — Ну что, гадёныш, будешь возвращать мои бабки, или ударить тебя еще посильней? — близко наклонившись к лицу Чонгука спросил молодой мужчина в костюме Армани последней модели, поправляя ремешок недавно приобретенных Ролекс на правой руке. Все это парень успел разглядеть, пока плавно сползал по шершавой стеночке у черного входа одного из известных казино Сиэтла, намереваясь при этом одновременно успеть посчитать количество человек, которое было в наличии за спиной их босса. Один из этого количества минуту назад шестым по счету уже приложился к чонгуковским ребрам, что было весьма болезненно, учитывая, что его лицо уже покрылось множеством кровоподтеков, а организм просто требовал как следует откашляться кровью. Чонгук насчитал восемь. Значит, осталось еще двое, кто пока его не коснулся, ведь как он понял, они должны по очереди ублажить босса своими бойцовскими навыками, привитыми с того момента, как злые непонятные дяди забрали их у мамы, чтобы посвятить в члены телохранителей «какого-то там магната, наследника огромной компании или просто избалованного ребенка». Скорее всего, вариант номер три, так как зачинщик выглядел довольно молодо, с хорошим телосложением, зачесанными назад волосами и гладко выбритым подбородком, а когда улыбался своими идеально белыми зубами, так и вообще больше восемнадцати и не дашь. И учитывая то, что Чонгуку скоро стукнет двадцать два — невежливо так со старшими обращаться. — А насколько посильней? — улыбнулся Чонгук. Конечно же, он не мог ответить что-то более сохраняющее ему жизнь, ведь не в его правилах сдаваться и казаться слабым. Особенно, когда восемь против одного. — Ты, блять, прикалываешься или тебе жизнь вообще не дорога? — засмеялся богач, посматривая на своих подчиненных, которые словно по велению взгляда босса тоже выдавили из себя подобие улыбок. Прилизав своей рукой и без того донельзя прилизанные волосы, он поднялся на ноги, смотря на Чона сверху вниз. Жизнь-то была дорога, но и жить ведь тоже дорого. Не зря же Чонгук ходит в казино каждый раз, как заканчиваются деньги. Он не знает, откуда у него этот дар, но бабки за карточным столом срубает мама не горюй, облапошивая вот таких вот богатеньких сынков на тысячи-тысячи баксов. Парню же надо как-то содержать девчонку, что приютил у себя в богом забытой каморке в не самом комфортабельном районе города. — Да нет, я на полном серьезе спрашиваю. Знаешь ли, надоело получать девчачьи удары, — Чонгуку нужно было очень постараться не корчиться от боли, пока по той же стеночке он начал потихоньку подниматься на ноги, царапая кожаную куртку. Если уж начал вести себя круто, так доводи начатое до конца. Самоуверенные всегда настораживают. — Так про какие ты там бабки и дедки говорил? — он поднял свой взгляд на собеседника, если можно было так выразиться в данной ситуации, большим пальцем руки подтирая кровь под губой. — Шутить вздумал, идиота кусок? Мои бабки! Мои! — Да не шуми ты так, стоишь в метре от меня… — Чонгук сделал вытирающий жест, словно словил несколько капель слюней, вылетевших изо рта взбесившегося «Армани». — Подумаешь, выиграл у тебя десять кусков, у тебя один галстук столько стоит…Не думаю, что ты дохера экономист… — парень указал на бордового цвета галстук, висевший под шеей богача, гармонично сочетавшийся с рубашкой и костюмом. — Дело не в том, сколько ты выиграл, а в том, как именно, — скрестил тот руки на груди, расхаживая туда-сюда, словно препод, зачитывающий скучнейшую лекцию. — Не люблю я, знаешь ли, когда жульничают. — Хочешь сказать, что ты свою зеленую капусту кромсаешь честным ножиком? — усмехнулся Чонгук, потирая ушибленные ребра. — Может еще скажешь, что половину на благотворительность отдаешь? — Ты бы поосторожней разговаривал, красавчик. У тебя вряд ли друзья по близости стоят и поджидают, чтобы прийти к тебе на подмогу, — улыбнулся «Армани», разворачиваясь на 180 градусов на своих лакированных туфлях. — Даю тебе минуту на то, чтобы ты решил — либо ты добровольно отдаешь мои деньги, либо мои ребята забирают их сами. А уж как они это делают, покажут в полном объеме без права на привилегии. — Красиво говоришь, богатей, — ухмыльнулся Чон, вытаскивая из кармана пачку излюбленных «Chesterfield» вместе с зажигалкой. Прикуривая, он щурится от попавшего дыма в глаза и делает долгожданную затяжку. — И знаешь, что самое обидное в данной ситуации? — он отталкивается от стены, подходя еще ближе к все еще улыбающемуся молодому наследнику (или черт знает кому). — И что же, мне интересно? — поднимает брови тот, а Чонгук снова затягивается сигаретой и расплывается в улыбке: — Портить твою красивую мордашку, — клубы дыма с большой скоростью создают обзорную пелену в глазах богатенького выродка, чем пользуется Чонгук, а затем резким движением переворачивает сигарету и втыкает ее ровно в глазное яблоко парню, одновременно нажимая на его затылок сзади для пущего эффекта. Парень начинает истошно орать, кидаясь из стороны в сторону, то врезаясь в стену, то в своих телохранителей, что пытаются успокоить разъяренного босса, который с сотнями проклятий посылает всех и вся на этой земле. Ну а победивший в этом бою Чонгук, дабы не прерывать разыгравшуюся драму, под шумок сбегает от поднадоевшей компании, похлопывая по внутреннему карману куртки, где лежит пачка портретов Бенджамина Франклина. Он изо всех сил держался, чтобы убежать достаточно далеко от проблем, но когда он начал валиться на землю от боли, теряя сознание, понял, что все-таки подубасили его в этот раз очень даже нехило. Все, что он увидел, когда закрывались его глаза — большой крест на вершине слишком уж старомодно выглядящего здания. — Эй, парень, ты в порядке? — спросил у Чонгука священник в черной сутане, покинувший величественные двери собора святого Джеймса. Конец Flashback Внутреннее убранство собора ничуть не поменялось с того дня, как Чонгук оказался здесь впервые: все те же массивные колоны, орехового цвета, на которых держится основная часть здания; витражи из радужной мозаики с изображениями святых; мраморный пол в черно-белую клетку, похожий на шахматную доску; деревянные скамьи и алтарь, до которого нужно пройти путь в три ступеньки. Наверное, очень странно представлять Чонгука в кожаной куртке, тяжелых ботинках, рваных черных джинсах не с таким же подходящим по стилю большим серебряным крестом из тяжелого металла, а с маленьким, даже не особо приметным, легким деревянным крестиком, в рандомном порядке шатающимся на широкой шее, ударяясь о массивную подкаченную грудь, мышцы на которой выпирают даже через футболку. А еще труднее представить его, идущего по той самой шахматной «тропинке», ведущей к алтарю. Чон сам чувствует некое неудобство, находясь в святая святых Сиэтла. Будь он добропорядочным убийцей, в жизни бы сюда не зашел. Но кто знает, как жизнь может повернуться, и даже такому чудовищу, как он, будет иногда весьма полезно сходить исповедоваться. Парень всегда приходил сюда ранним утром, когда внутри не было ни души, и тех лишних ушей, которые запросто могли подслушивать, даже здесь. Пока подошва его ботинок ударялась с характерным звуком, который эхом отдавался по стенам и потолку о чистый блестящий пол собора, правая рука Чонгука открытой ладонью поднялась вверх, чтобы кончиками четырех пальцев, кроме чуть отогнутого большого, прикоснуться ко лбу. Затем скользнула вниз к животу, оставляя и там мимолетное касание, и стоило ему произойти, как рука по диагонали полетела вверх к левому плечу, а от него провела прямую линию к правому, тем самым изображая один из традиционных способов перекрещивания католиков. До этого Чонгук ничего из этого не знал, так как мать не обратила сына в какую-либо веру, оставляя право быть атеистом, но все круто изменилось, с тех пор как год назад он познакомился с самым неожиданным человеком в его жизни, который и научил его этому движению, означавшее открытость человека к Богу и святой Деве Марии. — Прости меня, Господи, что снова делаю то, в чем не вижу смысла, — сложив ладони вместе, Чонгук закрыл глаза, вполголоса с ноткой сарказма обращаясь к Всевышнему. — В чем именно ты не видишь смысла, Чонгук? — парень повернулся на знакомый голос, раздавшийся где-то в тени, куда не попадал яркий свет ламп внутри собора, который освещал алтарь. — В нахождении здесь, приобретении веры или спасении твоей жизни? — Я думаю, в совокупности этих трех ключевых составляющих, — усмехнулся Чон. — Привет, Нико. — Здравствуй, Чонгук. Будь добр называть меня отец Николас, пока мы находимся здесь, — спокойным голосом поправил мужчина, выходя из тени на свет, чтобы парень, наконец, смог разглядеть в какой-то степени родное лицо. — Брось, Нико. Ты же знаешь, это не в моем стиле… — улыбнулся Чонгук, плюхаясь на одну из деревянных скамей, и стоило ему только предпринять попытку закинуть ноги на спинку впереди стоящей, как отец Николас тут же ударил по ним, скидывая на пол. — Кажется, я так тебя ничему и не научил, — вздохнул мужчина, присаживаясь на скамью, что спас от ног чонгуковских. — Зачем ты здесь? — Пришел повидаться, как всегда. — Как всегда было всего пару раз за весь этот год, — с ноткой обиды произнес священник. — Неуютно мне здесь, Нико. Да и воспоминания не самые приятные… — сказал Чонгук, крутя головой из стороны в сторону, осматривая помещение. — Согласен, неприятно вспоминать те мгновения, когда ты находишься между жизнью и смертью, — кивнул Николас, — но если бы не этот храм, на ступеньках которого я нашел тебя полумертвым, вряд ли бы мы сейчас с тобой вели нашу беседу, — как бы невзначай подметил мужчина. — Не то, чтобы ты хвастаешься, да? — улыбнулся парень. Однако он не мог не согласиться. В тот день, год назад он действительно чуть не расстался с жизнью, если бы отец Николас не вытащил его с того света. После потасовки с тем богатым придурком, все, что волновало Чонгука, когда он убегал — это деньги, припрятанные в кармане, как недавний выигрыш, а вот печальных последствий, произошедших чуть позже, он никак не ожидал. Уровень адреналина в организме не сразу дал услышать выстрел из пистолета, направленный в его сторону, как и не дал почувствовать ту адскую боль, что наступила потом, подкосившая парня, заставляя свалиться без сознания на пороге храма. Когда Чон пришел в себя, находясь в какой-то маленькой, плохо освещенной каморке, которой оказалась специальная комната для священников в задней нише здания собора, куда и перетащил его отец Николас, мужчина рассказал ему, что в его правом боку была пуля, которая чудом не прошла чуть ниже и чуть левее к пояснице, ведь тогда у парня могли отказать ноги. То ли с Божьей помощью, то ли по случайному везению, священнику удалось вытащить пулю и спасти истекающего кровью Чона от смерти. Он провел в храме три дня и три ночи, а взамен на благодарность за спасение, отец Николас подарил Чонгуку деревянный крестик и окрестил в католики, ссылаясь на то, что именно его молитвы и его вера в Бога и во спасение помогла брюнету выжить. Чонгук, конечно, посмеялся, но не согласиться не имел права. — Не то, чтобы я жалею… — улыбнулся священник в ответ. — Надеюсь, ты пришел без ножа? — прищурил глаза он. — Обижаешь… — ухмыльнулся Чонгук, распахивая куртку, где во внутреннем кармане можно было разглядеть торчащую рукоятку с приметной резьбой. — Я серьезно, Чонгук. Это священное место, куда нельзя приносить любые вещи, связанные с криминальным прошлым. — Я бы даже больше сказал — с настоящим и будущим, — поднял указательный палец вверх брюнет. Он наклонился вперед, ближе к лицу священника, уткнувшись локтями в колени. — Что и закурить нельзя? — Интересно, если я полью тебя святой водой, твоя кожа начнет слезать с твоего лица, как у демонов? — не выдержал святой отец, не ответив на предыдущий вопрос. — Побойтесь Бога, падрэ! Произносить такие слова в храме! — зацокал Чонгук, улыбаясь оплошности священника. — С таким другом, как ты и от Бога отречешься…. Господи, прости меня и мои слова грешные! — тут же перекрестился мужчина, продолжая про себя повторять какие-то молитвы, лишь шевеля губами. — С таким другом, как я, можно такую жизнь устроить, что даже твой Всевышний спустится сверху с нами покутить… — парень снова откинулся на спинку скамьи, кладя на нее руку, согнутую в локте. — Еще одно слово, и я вышвырну тебя отсюда, — тихо произнес отец Николас, потирая виски. — Да брось, Нико, я же знаю, что ты рад меня видеть, — несильно ткнул его в плечо Чонгук, от чего мужчина немного дернулся, возмущаясь от неподобающего с ним поведения. — Я пришел поговорить с тобой. Как с единственным другом, добавлю в скобках… — У тебя есть ровно двадцать пять минут до открытия, — предупредил мужчина. — Я тебя слушаю. — Только обещай, что ты не будешь лектором со своими проповедями. Не будешь наставлять на путь истинный и молоть прочую хуй... — Чонгук осекся, ловя на себе выпученные глаза падрэ, который уже собирался физически напомнить парню, где именно он сейчас находится, — …несуразицу… — исправился он, услышав глубокий выдох мужчины, который прикрыл глаза от облегчения. — Ты ведь знаешь все о моем образе жизни. И узнал, когда вытащил из меня ту пулю, которую не получают при обычной игре в догонялки. — Хорошо, я обещаю. — Слово священника? — хитро улыбнулся парень. — Начинай уже, Чонгук, — закатил глаза Николас. — Ладно. В общем, все, что ты знаешь обо мне, на самом деле не все. — В плане чего? — В плане моей личной жизни. — Святые угодники! Ты что, еще и любить умеешь? — явный сарказм священника даже немного оскорбил Чонгука, но в принципе, он ведь был прав. — Я не об этом, — отмахнулся парень. — Я, между прочим, сделал хорошее дело! Он бы одобрил! — он демонстративно посмотрел вверх, кивнув головой. — И что же сделала твоя «ангельская» душа, позволь узнать? — Я спас ее от ночных бабочек. Понимаешь, о чем я? — после утвердительного кивка священника, он продолжил: — Ее папаша продал ее владельцу клуба, где работают эти «чудо насекомые», в уплату долга. — Но ведь ты же ненавидишь этих…женщин, — вспомнил мужчина рассказы Чонгука о том, как он прикладывал руку с ножом к горлу падших куколок, чтобы не существовало ни единого упоминания о работе его матери. — Да. Но было в ней что-то такое, чего я никогда в них не видел… Что-то, что заставило опустить меня нож, когда я зажал ее у стены клуба в тот день. — То есть ты ее пощадил? — Можно и так сказать. — Вы в отношениях? — Ну, если каждый божий день тра… — и снова оплошность, которая привела к смачному подзатыльнику со стороны падрэ. — Ай! Больно же! — Следи за языком, Чонгук! — парень мог поклясться, что глаза священника уже горели адским пламенем, и брюнет мысленно пообещал себе, что будет тщательно следить за своей речью, а то падрэ и правда от Бога отречется. — Я имел в виду совокупляться, — медленно произнес это слово Чонгук, ожидая реакции отца Николаса, который кивком одобрил сие выражение. — Так вот если это считается отношениями, то да, мы в них. — В чем? — вдруг задумался священник. — Ну, в отношениях… — повторил Чонгук. — А, ну да… — словно придя в себя кивнул Николас. — Нико, ты меня вообще слушаешь? — Да, извини, я просто задумался. Продолжай... — парень словил взгляд мужчины, который внимательно рассматривал свою руку, которой только что ударил его по голове. — Ты что, людей никогда не бил? — Да, как-то не приходилось… — Эх… Вот же ж божий одуванчик… — хмыкнул Чонгук, по-мужски закидывая ногу на ногу. — Тебе бы выйти отсюда, сходить в бар, снять девочку, развлечься хорошенько! — Чонгук! — Да что Чонгук? Хочешь сказать, что и сексом заниматься тебе нельзя? Грех на душу возьмешь? Как будто твоего Бога в капусте нашли… — Блуд – это один их семи страшных грехов, а ты заставляешь меня ему подчиниться! — продолжал настаивать на своем падрэ, внезапно вскочив со скамьи, расхаживая взад-вперед. — Эх, Нико-Нико, ты самый терпеливый парень, которого я когда-либо встречал… — И вообще, какой я тебе парень? Мне 48 лет уже! — Тем более! Взрослый, зрелый мужчина, почти полвека уже прожил, а ведешь себя, как малолетняя девственница. — Давай уже по теме! Хватит разглагольствовать о всякой ереси… — священник снова сел напротив Чонгука, предварительно снова перекрестившись, видимо, попросив прощения у Бога за очередные чонгуковские выходки. — Ладно, недотрога… В общем, если вкратце, суть в том, что девушка, с которой я живу, недавно попросила меня научить ее всяким этим моим штучкам, ну…да не будет здесь об этом сказано…в общем, тому, чем я занимаюсь, понимаешь? — Чем ты занимаешься я не понимаю, и не принял бы никогда в своей жизни, не будь ты мне дорог… — серьезным тоном ответил мужчина, заставляя Чонгука на долю секунды вновь почувствовать эти странные ощущения в груди, когда сердце пропускает такие приятные удары, а внутреннее ощущение становится на несколько градусов теплее, чем обычно. — В чем конкретный вопрос? — Я просто хотел узнать, могу ли брать такой грех на душу? — Снова сарказм? — почти до потолка закатил глаза отец Николас. — Никогда от него не устану… — подмигнул парень, высовывая кончик языка. — У меня встречный к тебе вопрос, — раз уж ты сам поднял такую тему, — ты любишь эту девушку? — Чего? — рассмеялся Чонгук, откидывая голову назад, заставляя кадык на шее незаметно подергиваться от создающихся в горле вибраций. — Не спрашивай меня про такой бред, какая любовь? — Сколько ты с ней уже живешь? — Ну два года, плюс-минус… — И что ты о ней думаешь? — Нууу... — протянул Чонгук, задумавшись, — качество обслуживания так себе, готовит только самую простую пищу, но с голоду вроде не умираю, горничная из нее вышла бы очень привлекательная, да и уборка до статуса «стерильно» вполне дотягивает, по крайней мере аллергии на пыль у меня еще не наблюдалось, — парень поднял вверх глаза, ударяя указательным пальцем по подбородку, — в постели очень даже хороша, все-таки бывшая лучшая практикантка публичного дома, — как само собой разумеющееся подтвердил брюнет. — Ну а ее личные качества? — Личные качества? Да мне как-то на них все равно… — пожал плечами парень, смешно оттопыривая губу. — То есть девушка в доме тебе нужна для готовки, уборки и…кроватных сцен? — снова перекрестился падрэ. — А для чего она еще нужна? — на полном серьезе Чонгук заинтересованно наклонился ближе к отцу Николасу, чтобы разузнать все тайны жизни с противоположным полом. — Ты серьезно? — Если ты снова заговоришь про любовь, я тебе глотку перережу, и Бога не побоюсь, — Чон демонстративно распахнул куртку, где находился нож, кидая мимолетное предупреждение. Зная его, он, конечно, и правда мог убить священника, но никогда в жизни бы этого не сделал. — Ну…вообще-то именно про нее я и хотел поговорить… — сглотнул Николас, наблюдая за тем, как брюнет хищным внимательным взглядом посматривает на мужчину. Надо бы начать думать о том, кому передать свои, хоть и не большие, но полномочия. Мало ли, что этим убийцам в голову может взбрести… — Я ей пистолет подарил, это за любовь считается? О-о-о, а еще до этого браслет, красивенький такой. Только правда с чужой женской руки снял…в прямом смысле… — парень как бы извиняясь за подробности, прижал ко рту кулак. — Хочешь сказать, что… — отец Николас остановился, прокручивая в голове ту несуразицу, которая пришла ему в голову. Представилось, как Чонгук в буквальном смысле слова приносит этой девушке отрубленную женскую руку, на который красуется побрякушка в тысячи долларов, спокойно снимает ее с этой части тела и надевает на руку девушке… — Да ладно, быть такого не может… — процитировал свои мысли вслух священник, тряся головой, избавляясь от ужасных представлений. А когда его взгляд снова был направлен на собеседника, тот очень виновато продолжал улыбаться, а затем также демонстративно, как и ранее священник, сделал перекрещивание рукой. — Ты, мать твою, серьезно?! — Ваша ругань, отец, отдается на все святилище! Кажется, та матушка даже как-то не так на вас посмотрела! — указал Чонгук пальцем куда-то за спину священнику, но тот даже не обратил внимания, пылая от только что услышанной аморальной истории, которая просто не имела место быть в нормальной человеческой жизни. — Я две ночи буду каяться, стоя на коленях перед иконами на жестком полу, сяду на строжайший пост и буду посещать каждый молебен, на которых мне даже не надо было раньше появляться, но скажу тебе, что ты абсолютно безнравственный, не знающий жалости ублюдок, подонок и монстр, каких я не встречал! — Тогда мне, наверное, лучше не стоит рассказывать, как именно я отношусь к этой девушке, да? — закусил пальцы Чонгук, боясь гнева сына Господнего, в лице отца Николаса, его друга и спасителя. — Что ты с ней сделал?! — Да не горячись ты так! Она жива здорова, просто иногда я не совсем умею себя контролировать, поэтому бывает, что поколочу дурёху немного, или еще что-нибудь… — Еще что-нибудь?! — Ну не могу я по-другому, Нико… Я знаю, что я чудовище, тварь и мразь, и бла-бла-бла, но я не изменюсь. Никто и ничто не сможет меня изменить… Да я могу хоть сейчас прям ЗДЕСЬ ругнуться, мне стыдно не будет! Ты ведь потом все равно за меня прощение попросишь, не я же сам буду это делать… Ты мне вот это подарил, — Чонгук вытащил из-под футболки деревянный крестик, беря его за основание, — думаешь, я его каждый день ношу? Особенно, когда расчленяю очередного ублюдка, который меня выследил. А потом стою и держу свечку над его искромсанным телом, — авось в рай попадет, — и еще святой водичкой поливаю, всегда же ношу с собой в загашнике. Так ты себе это представляешь? Неужели ты действительно думаешь, что я святошей стал, даже после того, как ты меня в католики окрестил? — Нет, я не думаю, — вздохнул Николас после услышанной тирады, или крика души… — я просто думал, что ты можешь хоть чуть-чуть опомниться. Хоть на долю секунды задуматься над этим безумием, что окружает тебя и преследует всю жизнь. Я не в праве судить тебя, ведь я по сути никто. Простой священник, который каждый день встает в пять утра, чтобы помолиться на день грядущий, а затем выполняет свои непосредственные обязанности, выслушивая по шестьдесят, а то и семьдесят человек в день, помогая советом и Божьей помощью. Я не знаю, что такое смерть, пока она меня не настигнет, но я знаю, что такое жизнь. И у каждого она своя. Я, может быть, иду против воли Всевышнего, разговаривая сейчас с тобой, да даже просто когда смотрю на тебя, ловлю на себе твой запачканный кровью взор, но мне все равно хочется оберегать тебя. Хоть так, на словах, молясь за твою душу, отмаливая у Бога прощение за тебя, за твою ужасную жизнь и бесчеловечные деяния. И я верю, что, хотя бы с моей этой помощью, твоя душа не будет так сильно мучиться в нижнем мире. Ты безумен, и твое безумство тебя когда-нибудь доведет… — Я знаю его середину, — резко, но тихо вставил Чонгук, — я знаю, когда надо остановиться… Именно поэтому я не убил ее. — Эту девушку? — Кассандру. Ее зовут Кассандра, — Чон только сейчас понял, что впервые произнес ее имя полностью, без кличек, которые были у нее во времена жизни в борделе, без сокращенного Сандра, которое обычно фигурировало в их общении. — Прекрасная, сияющая Кассандра, объект воздыхания самого Аполлона, — вдруг подался в древнегреческие мифы Николас. — И как бедное создание с таким чудесным именем могло попасть в лапы самого Аида? — Между прочим, когда Кассандра получила от влюбившегося в нее Аполлона дар прорицательницы, она не ответила ему взаимностью, — добавил Чонгук, ловя на себе удивленный взгляд священника. — Чего смотришь? Все детишки в детстве обожали читать мифы Древней Греции. — Представил тебя читающим толстенные тома мифов вечером, за чашечкой чая, под светом ночной лампы, — вдруг засмеялся мужчина. — Ха-ха, очень смешно. У тебя отличное чувство юмора, падрэ, — закатил глаза Чон. — Если бы я сказал, что ты бы перелистывал страницы лезвием своего ножа, было бы правдоподобней? — цыкнул тот. — Вот это другое дело, Нико! — удовлетворенно щелкнул пальцами Гук. — И кстати, когда Аполлон узнал об обмане твоей прекрасной Кассандры, он проклял ее, и ее предсказаниям перестали верить, считая, что она безумна, — закончил историю брюнет. — Неужто ты боишься, что с тобой случится то же самое, поэтому боишься влюбляться? — прищурил глаза священник. — Что за бред? Думаешь, если я раньше увлекался сказками, то обязательно поверю в то, что любая сказка может оказаться былью? Да не смеши, ради всего тебя святого… — Однако ты ведь закончил эту историю, хотя я тебя не просил. — А я просто не люблю незаконченные истории, как и дела… — вдруг они обернулись на звук открывающихся дверей собора, куда вошел какой-то немолодой мужчина, пропуская внутрь яркий дневной свет, от чего оба собеседника немного зажмурили глаза. Посмотрев на часы, падрэ убедился, что те двадцать пять минут, о которых он упоминал ранее, уже истекли, но в своем разговоре с Чонгуком они так ни к чему и не пришли. Тем временем Чонгук очень внимательно рассматривал вошедшего посетителя, который еще издалека показался ему уж очень знакомым. Да и черты лица как будто кого-то напоминали… Ему вдруг вспомнился один день, когда он гулял по ночным улицам города, не желая так быстро возвращаться домой. Это была одна из тех редких ночей, когда за ним никто не гнался, никто не пытался угрожать и он не слышал в тысячный раз упоминаний о его бывшем боссе, который все норовит выпустить ему кишки, обмотать вокруг шеи и подвесить на них на ближайшем дереве. Свежий ночной воздух бил в ноздри, улавливая запах бензина и мокрого асфальта после недавнего дождя. Влажные волосы беспорядочно были разбросаны из стороны в сторону, которые периодически приходилось поправлять рукой, чтобы не лезли в глаза, а распахнутая кожаная куртка совсем не грела от ночной осенней прохлады. Чонгук не видел куда он шел, в какой местности находился, не смотрел на указатели, окружающие магазины и заведения. Ему было все равно, главное — это наслаждение такой приятной и редкой тишиной, куда не вмешивались вопли очередной шестерки босса, когда он вводил им под ногти толстые иголки или булавки, без намека не стерильность. Цветные огни на асфальте привлекли его внимание, а когда он подошел ближе, услышал и подобие клубной музыки, раздававшейся где-то через два поворота от того места, где находился Чонгук. Наконец, осмотревшись вокруг, он понял, где именно находится, узнав тот самый бордель, где впервые встретил Сандру. И почему ноги снова привели его сюда? Подойдя ближе, он услышал голоса, которые ненароком превратились в весьма полезную информацию. — Я отплачу тебе, обещаю! — довольно низкий, будто прокуренный и пропитый одновременно голос пытался звучать очень убедительно. — Старый ты хрен! Твоя долбаная девка сбежала отсюда! Она приносила мне крышесносную прибыль, ведь до нее с клиентами так еще никто не трахался. Поверь, я знаю, потому что сам пробовал, — засмеялся уже более противный, даже немного писклявый второй голос. — Сэнди была просто королевой! И где она теперь? А? Ты ведь ее папаша, должен знать, где твоя дочка шляется. Сэнди? Чонгуку ведь не послышалось, и речь идет о его Сандре? — Да плевать я на нее хотел! — заговорил ее, как оказалось, папаша. — Я отдал ее тебе, чтобы ты меня больше с этим долгом не доставал, а сейчас это отродье сбежало, и мне снова нужно отрабатывать… — с большой досадой в голосе закончил он. — Вот именно, старик. И пока ты не отработаешь, я от тебя не отстану! У меня связей полно, если ты копыта отбросишь, я проведу эксгумацию твоей могилы и воскрешу тебя, а если тебя кремируют, ты у меня как птица феникс — из пепла восстанешь, ты меня понял? — второй уже чуть ли не пищал, как будто кто-то попросил его на спор надышаться двумя канистрами гелия. Чонгук был на пределе. В тот момент ему показалось, что он был не самым несчастным ребенком с плохой судьбой, поэтому в какой-то момент он будто почувствовал свое родство душ с Сандрой. Ему, как ни странно, стало безумно обидно за девушку, которую родной отец самолично столкнул в адский котел к сутенерам и толстосумам, сующим свои огромные члены в красивые хрупкие женские тела. Из-за своего долга он сломал жизнь молодой девушке, которой, возможно, сулило лучшее будущее. Но сейчас она прячется за спиной кровожадного убийцы, потому что надеяться ей больше не на кого. У нее нет семьи, нет друзей, нет жизни, как таковой. Они похожи. Похожи больше, чем Чонгук думал. Выглянув из-за угла, чтобы разглядеть две мерзкие рожи, разговор которых был так беспардонно подслушан, у брюнета сжимались кулаки, а рука так и норовила нырнуть во внутренний карман за любимым ножом. Но это была не его месть. Он несомненно хотел засунуть свой нож в трахею старому ублюдку, и провернуть его на 360 градусов, заставляя того захлебываться собственной кровью, на 50% состоящей из алкоголя и табака, запах которых можно было бы почувствовать через выливающиеся фонтаном кровяные составляющие. А когда старик перестал бы хрипеть и дергаться, неподвижно лежа на холодной земле, Чонгук переключился бы на второго, — сутенера, который совсем недавно хвалился тем, как вставлял свой малюсенький огрызок в красивое тело Сандры. Такой жизненно необходимый орган брюнет отрезал бы писклявому в первую очередь, а в состоянии сильного шока, когда еще не наступает самая ужасная фаза боли, вложил бы его достоинство ему в руки, пустив гулять по городу с окровавленными штанами, напевая себе под нос какую-нибудь веселую песенку. Он мог бы все это сделать. Но не стал. Подумал, что лучше будет отыскать старика снова, который наверняка будет ошиваться возле борделя, но в следующий раз взять с собой Сандру, и, возможно, позволить ей собственноручно совершить правосудие. Если она сможет… А если нет, то попросит об этом Чонгука, что он с охотой выполнит. — А вот и незаконченное дело, — произнес брюнет, когда, наконец, вспомнил этого человека, узнав его черты лица, которые можно было найти и в его сожительнице. Досадно, что она была так сильно похожа на своего выродка-отца. — Ты о чем? — спросил его отец Николас. — Ты знаешь этого человека, Нико? — Да, это Фрэнсис. Он ходит сюда почти каждый день, помолиться, — с осторожностью ответил священник, явно найдя какой-то подвох в вопросе Чона. — Помолиться? — засмеялся брюнет. — Вот же старый ублюдок… — Напоминать о храме Господнем уже бесполезно, да? — с досадой спросил священник. — О да… — ответил парень. — Ты абсолютно правильно угадал, мой друг, — Чонгук вдруг резко встал и хлопнул падрэ по плечу. — Простите меня, святой отец, ибо я согрешил… — он не отводил взгляд от отца Сандры, а затем без каких-либо объяснений направился к выходу. — Спасибо за беседу, Нико. Увидимся еще! — кинул он напоследок, не поворачиваясь, через минуту скрываясь за высокими дверями собора. — И почему мне кажется, что этому человеку стоит хорошенько сегодня помолиться? — негромко спросил сам себя Николас, кидая взор на склонившегося к своим сложенным рукам Фрэнсиса Кейна, — молящегося грешника, отрекшегося от собственного дитя.