By the way

      Гинтоки терпеть не может больницы. Больше разве что пугает та крепость, что Отае построила вокруг своего додзе и ее попытки проявлять заботу, граничащие с безумием. В больнице спокойнее, Кагура ворует еду, рассказывая с набитым ртом как ждет письма от Сое-химе о результатах их с братом путешествия, Шинпачи приносит джамп, Сарутоби вламывается в окно и истошно кричит, когда персонал выталкивает незваную обратно через двери… и все это все равно лучше, чем забота Отае, честно говоря, он остался бы тут надолго… если бы у него водились лишние деньги.       Доктора так и смотрят скептически, не соглашаясь с заявлениями, что все в порядке, ведь это не он едва передвигается. Раны ноют разве что ночью, а ведерко под кроватью почти не пользуется спросом — внутренности остаются внутри, и за это он им даже благодарен. Кагура приносит еду, которую сама же и съедает, после чего забирается на постель и засыпает, свернувшись калачиком. Гинтоки гладит ее по голове и не жалуется. Шинпачи смотрит укоризненно, но с закрытыми глазами Кагура не замечает.       Она теплая, но тяжелая и неприятно давит острыми костями на недавно зашитые раны, Гинтоки старается не дышать слишком глубоко, но через какое-то время нехватка кислорода сказывается на ясности сознания, потому что в дверях палаты мелькает что-то черное, чего там быть не должно. Гинтоки моргает несколько раз, протирает глаза — больше демонстративно, чем из реальной необходимости, — что-то черное движется ближе, здоровается с Шинпачи, поднимает брови, смотря на Кагуру, и бросает пакет Гинтоки в руки.       — И опять в больнице, — губы пятна растягиваются в усмешке, — Широяша-доно.       Говорит пятно весьма отчетливым прокуренным голосом Хиджикаты, что добавляет мыслям о галлюцинациях дополнительные очки правдоподобности. Однако Шинпачи поднимает на галлюцинацию удивленный взгляд, что портит стройную теорию.       — И? — щурился Гинтоки с вызовом. — Пришел арестовать?       Хиджиката кивает на пакет, пододвигает ближе стул для посетителей, садится ломаным движением — может, сам только выбрался из такой же палаты… или… вдруг сбежал, прикрываясь формой? — и смотрит пристально, выжидает чего-то. Гинтоки заглядывает в пакет, осторожно изучая издалека, кажется, что внутри может быть бомба или ордер на арест, однако… там только сладости.       — Я не знал, какие тебе нравятся, — наконец, выдает Хиджиката хоть что-то вразумительное. Гинтоки одновременно и поражен, и не понимает, и хочет порыться в чертовом пакете, и не уверен, что это не ловушка. Хочет сказать нечто вроде «какие же банальные у тебя ухаживания, Хиджиката-кун», однако… ощущает, как по-идиотски уже на них купился. Запускает руку в пакет и вынимает первое попавшееся, рассматривает ближе — шоколадные крекеры.       — Разве не должно быть наоборот, — смеется Гинтоки, — полицейским дают взятку, а те забывают, что видели и слышали?       Заметно, как напрягается Шинпачи: ожидает, как полиция завернет их за попытку свержения сёгуната. Только полиция эта сама руку немалую приложила к процессу, но только никто ведь не посвящал Шинпачи в подробности романтических танцев вокруг да около, чтобы он настроение считывал за полсекунды. Да и не собирался вовсе.       — Я пошутил вообще-то, — оправдывается Хиджиката.       — Я знаю.       Шинпачи судорожно, но облегченно выдыхает. Гинтоки протягивает пачку крекеров в награду. Заторможенно тот принимает и открывает упаковку — от запаха просыпается Кагура, щурится, словно на ярком солнце, принюхивается, не до конца открывая глаза. Гинтоки думает, что она и во сне способна двигаться по направлению еды, но волнует не это.       — Гин-чан, — радостно вещает Кагура, — откуда сладости? Тебе одному все равно столько не съесть! Повезло, что у тебя есть я!       В обычных условиях Гинтоки отвоевывал бы свои шоколадки, печенье, батончики и невесть ещё что пóтом и кровью, но в данный момент… готов отдать Кагуре весь пакет только из-за того, как Хиджиката улыбается, наблюдая за ними.