2
14 июня 2016 г., 23:05
Мне так хочется не открывать глаза, больше никогда не видеть того, что снится мне на протяжении стольких дней. Мне хочется верить, что вещей, которых я не вижу — не существует, или они хотя бы происходят не со мной. Я хочу открыть глаза в следующий раз, видя перед собой свой потолок в комнате, солнечные лучи на полу и одеяле, пыль, пролетающую через них — так медленно, как через сироп.
несуществующей правой щеке. Ррраз — и что-то течет вниз, что-то обжигающе-горячее. Я не вижу, что, но догадываюсь. Рану ссадит не сильно, она неглубокая, но боль от крови я переношу, с трудом сдерживая крик, — так сильно она въедается в мою кожу.
— Я предупреждал, Тайлер. Надеюсь, это послужит для тебя уроком до нашей следующей встречи.
Его лицо преображается, и чем больше, тем лучше я понимаю, что лицо это мое. Я наконец встречаюсь с ним взглядом, и мне становится еще хуже только лишь из-за его красных зрачков, прожигающих во мне дыру. Он поднимает оба оружия к небу, — почему-то я не сразу заметил, что у него не кисти рук, а пистолеты, — потом опускает одно и приставляет к своему виску, а по его лицу расплывается улыбка. Точно сумасшедший. Необычно — видеть со стороны, как ты отправляешь пулю в свою голову.
Внезапно я чувствую, что меня перенесло в другое пространство, я уменьшился в размерах, и могу дышать, стоять, двигаться и поворачивать голову, оглядываясь. Что я и делаю. И натыкаюсь взглядом на дуло, которое направленно мне в лоб. Я молюсь о том, чтобы правая рука принадлежала мне, а не тому размытолицему; но мои молитвы ничем мне не помогли, и я успеваю услышать выстрел перед тем, как мой мозг разрывается на части.
Теперь я не сомневаюсь в том, что всем здесь заведует «Блуррифейс».
Безумие длится около двух минут, за которые я успеваю мысленно закричать, разорвать себе связки напрочь, проклясть весь мир, помолиться, увидеть всю свою жизнь в перемотке и захотеть умереть. По шкале от одного до двенадцати моя боль где-то в сорок раз выше последней отметки.
Хочется.
Но я не могу закрыть веки — у меня их нет. Отчего-то мне кажется, что и глаз у меня нет. Я словно смотрю в себя, в свою душу, в свое сердце. И вижу перед собой ту самую кровь, что течет в моих венах. Только здесь она везде, противного оттенка, и привкус меди чувствуется не на губах, а душой, в разы сильнее. Я заставляю себя привыкнуть к нему — выбора у меня нет, — и жду. Жду хоть чего-то — мне не хочется потонуть здесь навечно, не хочется смотреть в никуда и чувствовать этот мерзкий запах смрада. Даже не знаю, что это за место. Существует ли оно на самом деле, помечено ли на карте, говорят ли о нем в новостях, пишут ли в газетах о том, что оно сводит людей с ума, заставляет их спрыгивать с крыш и мостов. Может, эта коробка — мой персональный ад, раздражающий, ядовитый, сжигающий, разработанный точь-в-точь под меня, включающий все мои страхи, вещи, которые я ненавижу, запахи, звуки. Может, дальше меня ждет что-то более жуткое, помимо этого запаха, давления на меня, боли. А можно ли здесь умереть, покончить с собой, чтобы больше никогда не слышать смех, не чувствовать, как ты растворяешься в кислоте, как пули пронизывают твое тело и образуют пожары? Или это слишком легко, и нужно страдать, страдать за все грехи, которые ты совершал? Не знаю, за что меня поместили сюда: я не убивал людей, не получал удовольствия от страданий других людей, тем более — не заставлял их страдать. Пожалуй, повеситься здесь на своем шнурке — лучшее, что можно было бы пожелать, да только нет ни крепления, ни табуретки, ни, тем более, шнурка. Да и вешать было бы нечего — у меня нет рук, шеи, тела. Я просто воздух. Прошла, по крайней мере, вечность, перед тем, как появился бледный образ прошлого кошмара. Он не смеялся в этот раз, когда возник передо мной, — по его «лицу» нельзя было сказать точно, не засмеется ли он через несколько секунд, — просто стоял и молчал. Постепенно снизу начали проявляться очертания тела, и я отметил, что он чем-то похож на меня — комплекцией, ростом. — Привет, Тайлер. Он говорит спокойным голосом, словно он не безумец (для себя я уже отметил этот пункт галочкой), словно он просто пришел выпить чаю и поговорить о жизни. Он смотрит на меня — хоть у него и нет глаз, я чувствую его взгляд. Мне интересно, на что он смотрит, ведь мое тело смешалось с пространством, с темнотой, с кровью. Во рту — или в месте, где он должен быть, — появляется легкая горечь, словно меня что-то подталкивает к ответу, но я молчу. Если бы я мог — отвел бы взгляд. Ах, если бы я мог, я бы не сходил здесь с ума. Порой мне кажется, что стоит пойти к психиатру прежде, чем это зайдет слишком далеко, но я все время уверяю себя, что такого больше не повторится; и вот я здесь, в эту ночь, в клетке самого себя, без права выбраться отсюда, без понятия, сколько времени я уже здесь нахожусь. И, хоть я уже и сказал себе мысленно «Сразу после сна — к врачу!», я не уверен, что "после" будет что-то еще, что-то кроме этого места. Я даже не знаю, у одного ли меня случается такое. Может, те, кто проходил через это, просто не выживали, и о таких случаях не знает никто. Такие случаи не обсуждаются по телевизору, такое не лечат, хотя бы потому, что попросту не знают, как лечить. Не знают, что. Может, люди и обращались в больницы, только потом их наверняка находили задушенными на койке в палате душевнобольных. И никто не знал, каким образом был задушен человек в закрытой на ключ комнате, под присмотром камер и персонала. — Брось, Тайлер, ты можешь разговаривать со мной. Ты не сходишь с ума, и я не твой ночной кошмар. Пока ты ведешь себя хорошо, я сделаю твое времяпровождение здесь в радость и для тебя, и для меня. Вот увидишь, у нас много тем для разговоров! Я буквально чувствую, как он улыбается. Его лицо все еще однотонное и не выражает ничего, по сути, у него и лица-то нет, лишь белый овал; но я словно ментально связан с ним и понимаю, что он показывает и чувствует. Как будто мое тело — его тело, и нитями, которых я не вижу, он управляет мною, как марионеткой. Стоит продолжать молчать или нет? Мне совершенно не хочется ни о чем говорить, особенно в таком месте, особенно с белым пятном в воздухе, которое, видимо, может менять форму, и поэтому отражает меня, словно в зеркале. Скажу честно, это "мое подобие" меня пугает, но я стараюсь не обращать на него внимания, не реагировать, не показывать страх. По сути, он ничего не может мне сделать, ведь это сон, хоть и кошмарный. С другой стороны, он уже доставлял мне неимоверную боль, летая вокруг меня при нашей встрече, хохоча и сжимая меня. Не знаю, как он это делал, как заставлял меня падать, откуда он взял лаву, как поменял в секунды цвет этой комнаты... Я также не знаю, он это делал или нет. Вариантов у меня было много, один из них — все это выдумал мой измученный организм: и Темноту, и размытого человека, который представляет собою мой стресс и проблемы. Только я не могу объяснить, почему на моем теле появляются синяки, отчего я чувствую все настолько в живую, что хочется кричать и либо заставить это прекратить, либо умереть. — Будешь играть в молчанку? Это может плохо кончится для тебя, дорогой. Советую извиниться как можно раньше, я хочу с тобой дружить. Горечь жжется, словно ее заменила кислота. Я проявляю удивительную стойкость, продолжая лелеять надежду, что если я буду игнорировать свой кошмар, он просто кончится, и я снова вернусь к потолку, свету, пыли. Только сама надежда уже собирается убегать отсюда, подальше, чтобы и ей не досталось. Я принимаю решение молчать, стискиваю то, чего у меня нет, и в тот же момент чувствую что-то холодное на своей***
Я прихожу в себя, лежа на рыхлой земле. Все вокруг обретает черты, освещение сменяется, и теперь я нахожусь не в коробке с бесконечными стенами, а на кладбище. Запах тоже сменился на соответствующий, единственным светом здесь служит луна. Я поднимаю голову и вижу ряды каменных плит с каким-то текстом на них, только я не могу увидеть ничего — буквы и цифры слишком размыты. За границами кладбища простирается темный лес, куда я не посмотрю. Я с трудом встаю на ноги и отряхиваюсь. Все тело ноет, конечности еще плохо ощущаются, в ушах что-то звенит, и ко всему этому я ощущаю головную боль. Но я отмахиваюсь от проблем физического плана и пытаюсь понять, что мне нужно здесь делать, и если бежать, то куда. Я плетусь по тропинке к статуе в пятидесяти метрах от меня, стараясь разглядеть, что она из себя представляет. Позади себя я слышу шаги, но при обороте вижу тот же пейзаж, что и ранее. Дыхание слегка сбивается, и я с трудом заставляю себя идти дальше. Не сейчас, мышцам нужно восстановиться, нужно... Я слышу тихий смех, ближе к себе, чем были шаги, и холодное дыхание касается моей шеи, скользит по ней, заставляя кожу робеть. Я посылаю к чертям мысли о восстановлении и просто бегу, бегу и не оглядываюсь. Хоть я и не смотрю под ноги, но, слава Богу, не заваливаюсь в ближайшую могилу. По бокам от меня маячит что-то белое, но я надеюсь, что это — мое разыгравшееся воображение. Во время бега я стараюсь унять душевные крики и понять, где и почему я оказался. Надписи на плитах я до сих пор не разбираю, из чего следует, что это продолжение сна. Постепенно приходит осознание, и я вспоминаю кровавые стены, безумную улыбку и выстрел, и мне приходится призвать на помощь все свои силы, чтобы не упасть на землю и не заплакать, потому что с осознанием приходит и воспоминание о боли и, как следствие, желание умереть. Мой организм через несколько минут бега яростно посылает меня в ответ, напоминая о головной боли и сжигая мышцы в моем теле напрочь. Я с горечью останавливаюсь, и понимаю, что добежал до леса и даже успел в него вбежать, а тот, от кого я гнался, меня упустил. В течении пяти минут я не слышу ничего, кроме своего запредельно учащенного дыхания, а когда я успокаиваюсь и оно возвращается к нормальному состоянию, я оказываюсь в полной тишине. Сначала я не соображаю, почему мне кажется это странным, но потом я понимаю: не слышно вообще ничего, ни животных, ни пения птиц, ни ветра. Вокруг меня мертвый лес, а над ним словно помещен купол, поглощающий все звуки. Я негромко вскрикиваю, и в ответ не получаю эхо. Мое дыхание снова начинает гонку, а мысли долбят в мои виски со страшной силой, напоминая о том, что Блуррифейс не мог уйти и оставить меня (разве что оставить гнить навечно). Он точно стоит среди деревьев, наслаждаясь тем, что я чувствую себя ущербно, чувствую себя потерявшимся щенком, который забыл дорогу домой, а обоняние отказало и не может помочь ее отыскать. Я слышу свое дыхание, но мне кажется, что за стволами деревьев скрывается еще одно. Мне не хочется стоять на месте и ждать, пока он подойдет ко мне, мне легче сделать это самому и встретиться лицом к лицу со смертью. Я даже буду рад, если это будет смерть. Я стараюсь дышать спокойно и подхожу к дереву, за которым уже вижу очертания человека. Я не удивляюсь, замечая на нем ту же одежду, что и на мне. Я осторожно обхожу дерево со стороны и останавливаю взгляд на размытом лице — пожалуй, единственное наше с ним сейчас внешнее различие. Он смотрит на меня своими красными глазами, которые появились на его лице вместе с остальными частями тела, и снова улыбается. — Молодец, делаешь успехи. Ну что, поздороваешься со мной наконец? Я молча смотрю на него, принимая решение. — Я могу за это отпустить тебя на один день обратно в реальность. Хорошенько подумай. Я слишком устал, я не хочу больше слышать ничего, ощущать вечную боль, кричать в никуда. Я киваю, сдаваясь, и заставляю звучать свой голос ровно: — Привет. Блеррифейс улыбается сильнее, хотя мне кажется, что больше уже некуда, и протягивает мне руку. — Молодец, Тайлер. Мне приятно, и я надеюсь, что ты продолжишь делать успехи в нашем общении. Я дрожащей рукой пожимаю его руку, и все вокруг расплывается. *** Открыв глаза, первое, что я вижу — это свой потолок; первое, что я чувствую — это боль и усталость; первое, что я делаю — легонько притрагиваюсь к саднящей щеке, морщусь и чувствую подушечкой пальца уже запекшуюся кровь под раной.
