Сборник драбблов, в которых они (не) выживают

Тяжелое серое небо разрешается дождем, будто бы охотно, с облегчением, поливает землю косыми струями, грохочет по черепичным крышам и машинам. Иваидзуми сидит на тротуаре, курит, поднося тлеющую сигарету к разбитым губам. На шее бестолково болтается разорванная бабочка, белой рубашке не хватает двух верхних пуговиц, скула наливается бордовым синяком. Это новый грим, новый образ, надо сказать, жизнь — нехилый костюмер, да и постановщик, собственно, вот только сюжеты пишет из рук вон плохо, даже отвратительно. Чего греха таить, режиссер из нее говно. Дерьмо, какое же дерьмо, думает он, Ватари продолжит работать, потому что умеет обходить острые углы, а Куроо — потому что может в нужный момент засунуть свое мнение себе в зад и этот самый зад подставить. Казалось бы, куда уж проще, что им вообще осталось терять, что такое гордость для таких, как они — безнадежных и безнадёжных, потерянных детей, неудавшихся взрослых. Вообще-то продувает и уже стемнело, середина ноября как-никак. Потерять работу в несезон, просто потому, что какой-то урод решил к нему подкатить. Верх идиотизма. Иваидзуми прикрывает глаза. В его голове раздается истеричный звонкий смех — это его жизнь, разбиваясь, хохочет над ним, на каждое «хуже уже не будет» приводя железные контраргументы. Он закуривает еще одну сигарету, мокрая рубашка липнет к телу, становится действительно холодно. — Похер, — шепчет он, сжимая зубы, — похер, Господи, смотри, как мне похер. Ему правда похер, держаться больше не за что, и если жизнь его не жалеет, самое правильное — тоже ее не жалеть, не дать поводов забрать что-то еще, что в очередной раз ударит под дых. Боже, да он пережил потерю семьи, переживет и потерю работы. Из-за спины слышится ехидный голос Куроо, видимо, конец смены, и Иваидзуми, не оборачиваясь, показывает средний палец. Куроо смеется и говорит, мол, не зря тебя жизнь ебет, упрямый ты осел, иногда надо соглашаться, и скидывает ему на колени забытый в подсобке мобильник. — Лучше бы ты дал тому парню, — плюет он напоследок, — чем сидеть на тротуаре и страдать. Если ты тоже заболеешь, я не стану плакать ночами у твоей постели. Иваидзуми держит палец до тех пор, пока шаги Куроо и Ватари не затихают за поворотом, и еще немного, чтоб, так сказать, наверняка. С тем, что у него ничего не будет хорошо, он смирился уже очень давно, лет в четырнадцать, что поделать, если Вселенная играет нечестно. С этой дрянью вообще аккуратнее надо, у нее садизм в подкорке заложен: чем больше показываешь, как тебе больно, тем сильнее бьет. Ублюдок Куроо, который не держит язык за зубами. Разбитая губа начинает кровить, и Иваидзуми раздраженно сплевывает, вытягивая ноги на дорогу. Он закатывает глаза, слыша шаги, — не хватало, чтоб эти полудурки вернулись — готовится огрызнуться, но в свете фонаря из темноты выныривает силуэт, кутающийся в огромный шарф. — Ива-чан? Мне Куроо позвонил, — он нерешительно замирает, а потом присаживается рядом и молчит-молчит-молчит, пока Иваидзуми не оборачивается на него и не открывает рот. Ойкава тонкий и ломкий, бледный, почти синюшный в сгущающихся сумерках — еще один из тех, кого Иваидзуми скоро потеряет вместе с мягким «Ива-чан», завитками волос на шее, недоваренным кофе по утрам. Он знает об этом, помнит, когда слышит в голосе день ото дня чуть больше хрипящих звуков, когда среди ночи грудью чувствует чужой надсадный кашель, когда тонкие пальцы вцепляются в его плечи. И он хотел бы соврать, что ему похер точно так же, как на работу, но кого ему обманывать теперь. Смех в голове становится невероятно громким, Иваидзуми снова отворачивается и затягивается. А гроза начинается с новой силой, дождь хлещет. Иваидзуми хочет сказать, мол, ты, идиот, какого хера приперся, велено тебе отлеживаться дома, чтоб за всем этим звучало «поправляйся» и «я так устал», но Ойкава поднимает руки будто бы в защитном жесте, прося прощения за то, что они оба смирились, а потом протягивает правую и пальцем стирает кровь с губы, подставляя мягкую ладонь под шершавую щеку. У Вселенной СПИД, она живет на поддерживающей терапии. Наверно, стоило бы ей простить в таком случае ее жестокие капризы, но они тут не благотворительностью занимаются, а выживанием, вообще-то. — Пойдем домой, — говорит Ойкава коротко. В его голосе доброты и нежности хватило бы, чтоб вылечить весь их прогнивший и больной мир, если бы только вообще он был излечим. В этот момент Иваидзуми очень искренне, громко и болезненно надеется, что они переживут зиму. (он понимает, конечно же, что нет)