Сборник драбблов, в которых они (не) выживают

Иваидзуми сидит к нему спиной — напряженные широкие плечи и склоненная к алтарю голова. Молчит. В комнате навязчиво пахнет благовониями, и Ойкаве кажется, этот запах прилипает к его коже, оседает вязкой пылью и впитывается в поры. Воздух сам по себе какой-то липкий, противный, или это его все еще лихорадит — он не уверен. Ойкава хочет что-то сказать, мол, что же ты теперь молишься, ни один из богов не помог нам, посмотри, — но на слова не осталось сил. Он хочет потянуться вперед и ухватиться пальцами за полы темного кимоно, но только сглатывает вязкую слюну. У Ойкавы сломаны руки. У Иваидзуми сломана жизнь. Ойкава хочет уйти, но ему кажется, он прирос к татами, не может пошевелиться, только в полутьме наблюдает за блестящими каплями пота на виске, за росчерком напряженной шеи, сложенными ладонь к ладони руками. Он думает о том, что у него еще есть возможность уйти. У Иваидзуми - уже нет. Это какая-то особо извращенная издевка. Они вот так же молились вдвоем до начала войны. Он молился так, когда на его глазах чьим-то сыновьям протыкали животы и втаптывали внутренности в грязь, когда его оруженосец, заблевывая кровью его форму, плакал и просил не оставить в бедности его единственную сестру. Четырнадцать лет, еще совсем мальчишка. Они не выбирали себе войну. Они же просто делали то, к чему их готовили с самого рождения, они же просто… Непросто. Не было ничего просто. И за чужие ошибки заплатит Иваидзуми в одиночку. — Почему ты, — сипит он, наконец, почти беззвучно. Уже наорался за неделю, что провел в горячке, пока гноился вспоротый бок, сорвал голос, когда утром услышал о решении. И ни-че-го не смог изменить. Иваидзуми не двигается, не подает вида, будто не слышал, но это не так. Ойкава знает все его повадки, все его жесты еще до того, как он отреагирует. Знает, что это было его решение, как знает и то, что иного решения быть не могло. Не получилось бы, не позволили бы. Им едва исполнилось двадцать, они могли бы прожить долгую и счастливую жизнь, воспитать достойных наследников, которые тоже стали бы лучшими друзьями. Они могли бы вести себя на людях как главы семей, а за глаза брызгаться друг в друга водой и воровато обдирать кислые плоды низкорослой сливы. Могли бы удить рыбу или ругаться, обсуждая стратегические планы и скорый приезд сёгуна. Они могли бы чертовски много, целую длинную жизнь, но не смогут ничего больше, у них времени до рассвета, и у Ойкавы не осталось больше сил даже на слезы. Когда утром Иваидзуми облачат в белое церемониальное кимоно, когда он возьмет в руки катану и ответит за ошибки вышестоящих, Ойкавы там не будет. Смотреть на это светопредставление он не станет. Ойкава тянется вперед и роняет голову Иваидзуми на плечо, слепо тычется лбом. Это его молчаливое «прости» и «почему?», его присяга и вся его глухая тоска. Их не научили грустить по погибшим, падать на пол и заламывать руки от боли, не научили бояться умереть, но, вспоминая слова отца о смерти с честью, Ойкаве хочется фыркнуть и зло рассмеяться в лицо вельможам, своему отцу, сёгунату и самому Императору. Нечего больше терять, не о ком больше беспокоиться. Иваидзуми выдыхает и ссутуливается, заводит руку за его спину и обнимает за плечо, и так они сидят до самого рассвета. Сидят и молчат перед умиротворенным ликом Будды, рука Ойкавы в белых тряпках, почти потерявшая чувствительность, — на пока еще теплом колене Иваидзуми, ладонь Иваидзуми без движения на плече Ойкавы.