Грех.

Я увидела Фетинию в нашем монастыре. Там было очень красиво, но красота эта почему-то пугала. Меня привели сюда, чтобы служить Богу, и я понимала, что жить здесь — несладко, однако именно эта участь была предначертана мне судьбой, и я ничего не могла с этим поделать. Я была одета в чёрный как уголь подрясник; была исключением: обычно послушницы живут в монастыре не меньше шести лет, привыкая и решая для себя: готовы ли они принять обет бедности, целомудрия и послушания, но я провела здесь от силы несколько дней. Монах или монахиня — это тот, кто чувствует, что создан для чего-то высшего, и кто готов отречься от мира сего, молясь не только за себя, но и за тех, кого совершенно не знает. Сложно было учить заповеди Нового завета: мне казалось, это дело было слишком удручающим и не созданным специально для меня, но другие судили иначе. В первый раз я оказалась в небольшой келье, и сильно испугалась, увидев её очертания ещё издалека, когда меня подводили к ней. То было достаточно тёмное помещение с крохотным столиком, где красовалась одна единственная стоящая свечка — другие лежали рядом, ожидая своей очереди в использовании. Стены были каменные, и отдавали тепло-оранжевым цветом: яркий свет, исходящий от огня озарял келью и отражался на стенах без окон. Кровать тоже была сделана из камня, но сверху на ней лежали белоснежные простыни, одеяло и подушка, на ощупь почти такая же каменная, как эти стены. Я боялась одиночества, но женщины, окружившие меня, уверяли, что Бог скрасит моё одиночество; заберёт мои печали и обиды; поможет понять и отдать себя служению небесам. Чувства мои притупились, и, пробыв в этом темном тоскливом месте несколько дней, я поняла, что не выживу здесь. Принятие обета — важная и торжественная церемония для всех монахинь. Проведя в келье какое-то время, я приняла решение: уйти из монастыря, однако совершить такое, если не считалось преступлением, то горько оплачивалось после. Никогда бы не подумала, что окажусь тут, в монастыре, захватывающим тебя навсегда и не дающим выбраться, не умерев при этом. Я отчасти верила в Бога, но вера эта была недостаточной для того, чтобы принять окончательное решение и посвятить всю свою жизнь одному делу: служению Богу. Я уже повторяюсь, но, кроме как полной самоотдачи и самопожертвования, меня ничего не ждёт. Мне, правда, страшно. Причина в том, что выбраться теперь из этого места — невозможно. Снаружи, то есть в городе, во всем мире, у меня никого не осталось — от бедного сосуществования могло спасти лишь становление монахиней, поступление в ряд законопослушных девушек, женщин и искренняя вера в Бога, хотя таковой, похоже, не имелось, а та малая, даже несущественная в своих размерах вера не сможет спасти меня от выбранного другими людьми пути, дарованного мне Богом, но я больше склоняюсь к дьяволу. Уж лучше бы я отдалась в объятья пламенной геенны, только и ждущей, когда невинные, мало понимающие души приблизятся к ней вплотную и неосознанно доверятся, с неохотой, но уже, как заколдованные, потянут в пучину Ада свои нежные, обласканные природой ручки, когда взгляд их помутится, а язык сиюминутно отсохнет, теперь не позволяя прекрасным девицам излагать свои красноречивые речи и слышать свой прелестный голосок, мигом пропавший, когда черная, темно-угольного цвета бездна распахивает перед ними свои шершавые, испачканные смолой и кровью усохших руки, забирая их к себе и больше не давая им произнести и звука. От них будут ждать только безмолвного крика и рабского послушания, над ними будут издеваться, да так, что скоро они позабудут свои родные имена и получат новые, теперь уже точно лишаясь права голоса, лишаясь всего, что они имели: тела и разума, души и сердца, честности и добросовестности, доброты и искренности. Я мало понимала и думала, что смерть — единственный выход из сложившейся ситуации, и хотела я уже наложить на себя руки, но матушка-настоятельница, добрая сердцем и чистая душой, Софья отговорила меня. Я, как во сне, побрела за ней опустив голову и не издавая ни звука; только тихо сопела ей в руку, будто боясь того, уже известного мне места, куда ведёт меня эта женщина. Софья обернулась и, внимательно посмотрев на меня, с улыбкой на лице сказала: — Жизнь твоя не окончена — все твои беды пройдут. Я познакомлю тебя с прекрасной девушкой, наверное, с такой же судьбой, как и у тебя, — Софья замолкла, шумно выдохнув, — Я не знаю, смогу ли помочь, но для тебя решение вижу только одно: прими обет, — я дёрнулась и вскинула голову вверх, с неким ужасом и страхом в глазах смотря на женщину, предложившую совершить мне такой отчаянный поступок. Я снова попыталась отдернуть руку, но крепкая хватка Софьи не отпускала меня. — Нет, не приму, — во мне проснулся какой-то гнев, будто демон вселился в мою душу, и я, свободной рукой сильно ударив Софью по голове, вырвала из её цепкой хватки руку, сразу устремляясь вперёд, или назад, в общем, куда глаза глядят. Сердце болью отдавалось в моей груди от совершённого греха, дыхание участилось, и мне захотелось разрыдаться прямо на месте. Я ещё чувствовала тёплые струйки крови, сбегавшие по моей правой руке, и оттого становилось ещё хуже. Зачем я сделала это? Естественно, после этого случая меня посадили в карцер, хотя я ещё не была монашкой. Впоследствии оказалось, что меня уже втайне сделали ею: знали, что я не соглашусь, а это был единственный выбор. Чувство обиды, тоски и досады одновременно охватили меня, а к этим неприятным чувствам приписывалось ещё одно, не менее страшное: совершение непростительного греха и то, что я доставила прекрасному человеку боль и страдания. И да, теперь можно смело называть себя монахиней, не имевшей чести и совести и не готовой оправдываться за совершенные проступки.

***

— Святой отец, мы привели её, — девушки-монахини, одетые в тёмную рясу с широкими рукавами и такого же черного цвета женскую камилавку, подвели провинившуюся, то есть меня, под руки. Я была одета в шерстяную, неудобную власяницу, поэтому все тело чесалось и до жути хотелось снять эту ужасную рубаху, сшитую специально для усмирения таких вот непослушных, как я. — Позвать матушку-настоятельницу? — спросили мужчину все те же женщины, державшие меня, не давая упасть или сбежать. — Позовите, и пусть провинившаяся замолит свои грехи перед Господом Богом, — Святой Отец сложил руки вместе, опустил голову, закрыл глаза и начал шевелить губами, безмолвно молясь за непослушание своей детины. Софья-настоятельница, одетая в чёрную мантию, вместе с одной из сестёр, которая придерживала её за плечи, подошли к нам. Я почувствовала себя неловко, а все моё естество окутывал настоящий стыд. Все, что мне хотелось сейчас, так это сбежать, сбежать подальше, главное, чтобы не видеть этих полных сочувствия и разочарования глаз доброй женщины. — Не вините её. Это я во всем виновата, — Софья, придерживая голову одной рукой и чуть жмурясь от боли, с надеждой смотрела на Святого Отца, а я в это время думала, зачем она это делает? Ради меня? Ради той, кто пытался её убить? Сердцу стало ещё больнее, будто невидимые железные тиски сжимали и сжимали его с неистовой силой, поскорее пытаясь уничтожить всю человечность, ещё оставшуюся, но уже не мирно дремавшую глубоко в душе, а метавшуюся по остаткам доброй, честной стороны, которая не в силах понять, кто она, что ей делать, как быть? Я только собиралась открыть рот и что-то сказать, как женщины, державшие меня, сурово на меня посмотрели и, не говоря ни слова, одним взглядом приказали его закрыть. Я и закрыла, удивленно глядя на все происходящее и не до конца понимая, что со мной будут делать. — Сёстры мои, что у вас тут случилось? — из-за колонны вышла молодая, красивая девушка лет двадцати со светлыми волосами и небесно-голубыми глазами, так ярко сиявшими, что не смотреть на них было невозможно, а чёрное платье, которое надевали все монахини, именно ей, шло к румяному личику. Она посмотрела в мою сторону и мило улыбнулась одними уголками губ. Я успела только посмотреть в ее сторону; мне казалось, что щеки мои пылают, а сердце так бешено стучит, что каждый может услышать. Я в упор смотрела на эту прелестную девушку, подходящую к Святому Отцу, однако руки мои связали веревками сзади, да покрепче, а женщины, стоявшие рядом, потащили меня в темный коридор; внутри меня нарастала паника. Монахини только и шевелили безмолвно губами, неслышимо шепча молитвы, а я в последний раз смотрела на самую лучшую девушку в мире.