Won't you stay alive?

So try to love me and Iʼll try to save you.

      8 января 2005 года.       Чонгук уверяет себя в том, что это не проникшее внутрь него хроническое равнодушие, что он всего лишь взрослеет и становится более сильным. Чонгук прекрасно знает о том, что старается стереть прошлое настолько, насколько реальность его добивает, что он всего лишь слабая, изношенная тряпка. Потому что судить его по оценкам в школе — значит совершенно не знать Чон Чонгука. Ведь истерический смех со вкусом крови на губах в его случае не признак сумасшествия. Чон ещё три года назад сошёл с ума, когда умер его младший брат, и всё пошло по наклонной. Он до сих пор помнит его звонкий, счастливый смех и то, как мелкий любил старшего всем своим маленьким сердцем. Которое на самом деле было теплее, больше его собственного в тысячу раз. И помнит, как отец впервые напился, а мать захлопнула дверь в комнату и всё там, к чертям, разнесла. Чонгук помнит, забывает и воскрешает воспоминания снова, пускай сжёг все свои личные дневники с разрушающим его на части негативом. И смеётся пьяному отцу в лицо так, чтобы тот хоть на пару мгновений оглядел их настоящее безумие, разрушающийся дом и уничтожающуюся семью. Чонгуку, чёрт возьми, всего лишь восемнадцать. Но он падает в очередной раз, чтобы потом снова встать, зная, что это не имеет ни капли смысла. Что будет только больнее. Что рано или поздно таким образом он и сдохнет. Что не осталось ни единой фотографии милого ребёнка, которому никогда не исполнится десять. На Чонгуке шрамов больше, чем он их показывает. Хосок пытается подарить ему веру, но именно поэтому разрушает его окончательно. Потому что если живёшь такой жизнью, то не можешь спокойно смотреть на вкусную еду, которую с улыбкой тебе предлагают попробовать. Потому что Чонгук впервые глядит в глаза своего отца с ненормальным бесстрашием. И понимает, что его руки слабеют, когда на бледном кафеле яркой лужей растекается собственная кровь. Чон Чонгук — пешка, которая никогда не станет ферзём. И он, может быть, играет за белых, но противник в этой партии оказывается слишком сильным. Чон Чонгук видит Хосока в мутном, запутанном сне и хочет до него дотянуться. Но он болен внутри, на самом деле все его мечты — желания, мираж которых даже если окажется близко, всё равно ускользнёт. Чонгуку до невыносимой боли хочется остаться в том времени, где он когда-то был счастлив. Но время быстротечно и уже ушло. Часы тикают, и все песчинки в песочных часах опадают. И теперь он открывает глаза, видя перед собой темноту, которая становится всё более расплывчатой. Были дни, когда по полу этого дома бегали босые детские ножки, теперь же здесь лежит избитый ребёнок Чонгук. Парень мысленно ухмыляется. Теперь ничто на свете больше не сможет вернуть его к этой жизни.       Хосок сказал, что в этот день отправится с ним в путешествие. Старший взял отгул, прикупил Чонгуку тёплых вещей и обещал, что они обязательно заскочат в ближайший супермаркет за всякой вкусной едой. Чонгук был просто в шоке от такой новости. У него уже началась учёба, работа тоже не ждала, а от одной мысли о том, чтобы уйти из дома на выходные, становилось страшно. Но Хосок поставил чёткое условие, что он может даже не пытаться от него отделаться, потому что это бесполезно. Руки Чонгука дрожат, головная боль возвращает в сознание. На часах всё ещё нет семи утра, но он должен отсюда сбежать, пока силы остаются. Он поднимается, шатается из стороны в сторону и цепляется за стену, чтобы не упасть. Футболка вся грязная, штаны пыльные, а его цель так близко, но в то же время так далеко. Чонгук ненавидит скандалы, но начинает смеяться. Сегодня он доказал самому себе, что его безумию нет предела. Ведь кто подставляется под бьющие кулаки и пытается доказать то, что никогда не сохранится в разуме нетрезвого человека? Только он — мазохист с отчаянием, текущим по венам.       Чонгук добирается до аптечки и, шипя ругательства под нос, ищет пластыри и обезболивающее. Мазь и бинты на самом деле ему тоже нужны, но подобного он не находит. По виску стекает капля пота, но он не знает точно, пот это или вытекающая из головы кровь. Ему всё ещё плохо, но самостоятельно дезинфицирует рану, наклеивая бежевый пластырь. В мыслях какой-то туман, а когда он закрывает глаза, становится только хуже. Наверное, ему нужна капельница и койка в больнице. Но у Чонгука нет денег даже на транспорт, не говоря уж об оплачивании больничных счетов.       Чонгук проводит на своей кровати чуть больше часа, подходит к зеркалу и понимает, что все маскировки на его коже вряд ли останутся незамеченными. Поэтому одевает кучу вещей, чтобы скрыть каждый синяк, а ещё пониже натягивает шапку. И вроде как начинает походить на настоящего любителя взбираться на высокие горы. Ведь Хосок сказал, что, сев на поезд, они отправятся достаточно далеко, но, главное, выше. А Чонгук никогда не бывал в горах и, сколько бы ни отнекивался, ни протестовал целую неделю и говорил, что ни за что не поедет, всё равно лелеял надежду на то, что получится и планы не провалятся с треском. Отчего выпил крепкого горячего чаю, который привёл его в чувства. Ещё раз проверил, не красные ли глаза от вечно подступающих слёз, когда он видит своё собственное отражение. И сложенный рюкзак с нужными вещами: пейджер, термос, плед и наушники. Чонгук разбит и сломлен, и он знает, что сегодня не до несущихся куда-то далеко поездов, просто хочется сбежать и забыться. Хосок-хён в этом деле мастер. А всю свою боль и слабость Чонгук постарается зарыть внутрь себя. В конце концов, Хосок сказал, что у младшего нет выбора, а Чонгуку его иметь и не хочется.       9:27.       За плечами огромный чёрный рюкзак, Хосок в тёплой мешковатой куртке, на ногах красуются зимние ботинки. И Чонгук думает, что тот явно знает толк в поездках за город. Правда на улице снова хлещет дождь и наводит уныние, поэтому под козырьком остановки Хосок чуть-чуть не вписывается. Но Чонгук не спешит приблизиться и сначала минуты две за ним наблюдает, потому что внутри смешанные чувства, потому что Чонгук не решается. Ведь Хосок может слишком быстро его расколоть, а этого не хочется совершенно. Поэтому Чонгук старается быть собой, таким, каким он обычно является, и с уверенно-опущенной вниз головой подходит к старшему ближе. Он слышит радостное приветствие, а потом ощущает дружеский хлопок по плечу, заставляющий морщится. Хосок замечает и спрашивает, всё ли в порядке, и Чонгук врёт. Говорит: «Да!» с такой улыбкой на лице, которой никогда у него не бывает. И они бредут в сторону магазинчика, а Хосок рассказывает о своём странном сне, который ему сегодня приснился, потом несколько раз пробует Чонгука рассмешить, и Чон смеётся. Не из-за того, что не хочет показать, как у него всё нормально, а просто потому, что ему действительно тепло на душе становится, внутри сильнее что-то бьется и на щеках появляется неловкий румянец.        — Эй, хён! Может, купим чаджанмёна в поездку? Когда проголодаемся это будет самая лучшая еда на свете, — приподнимает уголки губ Чонгук. Хосок кидает в корзину шесть пачек, чтобы им точно хватило, хоть они и едут до завтрашнего вечера, тем самым соглашаясь. А потом покупает всё, что Чонгук только просит, даже если Чонгук почти ничего не спрашивает. Потому что хочет, чтобы Чонгуку запомнилось это время только счастливым и бесконечно радостным. Даже если Хосок читает мысли, но всё равно не догадывается, что это польза наравне со вредом. И то, что Чонгук никогда не сможет это объяснить, но всегда будет считать таковым.       Платформа не набивается кучей народу, когда объявление о прибытии поезда с минуты на минуту должны будут произнести. Чонгук оглядывается и видит это место изменившимся, ведь в последний раз он приезжал на вокзал лет семь-восемь назад и больше никуда не ездил. Когда-то ему безумно хотелось собрать все вещи и, купив билет на плац-карт, уехать далеко и надолго. Но чем больше проходило времени, тем сильнее это желание угасало, хоть он не любил свой город и не видел здесь ничего, кроме частых дождей. Просто, наверное, смирялся с тем, что это не для него. Ведь в жизни прошлое будет его преследовать, даже если он уедет за сотни километров отсюда. И стучащие колёса не изменят действительности. Точно так же, как и его наивные желания, которые пытаются покинуть пыльный ящик.       Хосок покупает горячий шоколад и протягивает Чонгуку. Тот смотрит на него так, будто хён считает его семилетним, но принимает картонный стаканчик и делает глоток сухими губами.        — У тебя разбита губа, и ты думаешь, я ничего не замечаю? — мотая ногой туда-сюда и смотря куда-то в сторону, серьёзно спрашивает Хосок. Чонгук замирает совсем ненадолго, делая вид, будто он ничего не слышал, хоть и знает, насколько это выглядит глупо. — Ответь мне, Чонгук.       Парень что-то долго мычит, запинается и думает, как же сформулировать свои слова так, чтобы Хосок поверил в то, что с ним всё не так уж и плохо. Но пока Хосок ждёт, уже для себя понимает, что сегодня ехать никуда не стоит.        — Нет, хён! — чуть ли не умоляюще просит Чонгук. — Давай поедем. Только ничего не спрашивай.       Хосок видит, как Чонгук немного шатается, и раздражённо выдыхает. Но говорит, что сделает так, как тот хочет, потому что, если они отправятся по домам, возможно, всё закончится только хуже. Потому что лучше самому проследить. И совершенно незаметно для младшего покупает в аптеке жаропонижающее и другие лекарства, ведь в гостинице в горах всё равно холодно. А когда они уже садятся в вагон и поезд по рельсам несётся вперёд, просит Чонгука уснуть. Чонгук засыпает, прислонившись к плечу хёна. Хосок у окна смотрит на мелькающие деревья и деревни. Он думает, что вот так — хорошо. Так — идеально. И самостоятельно засыпает, пока их двоих не будит проводница, говоря, что они достигли конечной станции. Неловкость растворяется с первым глотком свежего воздуха далеко от той реальности, в которую Чонгук не хочет возвращаться. Чонгук чувствует, как внутри что-то колет и просит прокричать: «Я живой»! И Чонгук делает это, слыша как за спиной Хосок-хён смеётся. Ведь если он не сделает этого сейчас, сможет ли когда-нибудь потом?       21:39.       Чонгуку кажется, этот день был мимолётным видением, сладким сном, от которого можно проснуться в любую секунду. Он смотрит на слепленного вместе с Хосоком снеговика и из палочек делает его улыбку шире. Чонгук хочет навсегда запечатлеть этот момент, поэтому когда узнаёт, что в гостинице у кого-то из персонала есть камера, выпрашивает долго и напористо, и в итоге ему отдают её минут на десять. Хосоку не верится, что у того получилось, но торопит и громко смеётся. Чонгук проверяет плёнку, ставит маленькую камеру на ближайший пенёк и, нажав на кнопку, быстро несётся к Хосоку, обхватывая его шею рукой и прижимая к себе всё ближе. Вспышка сверкает несколько раз, Чонгук улыбается и смотрит вперёд, зная, что его хён до сих пор смеётся. На фото снег падает на них с неба вниз, снеговик улыбается ярко-ярко, а уличные фонари дают достаточно освещения, чтобы увидеть, насколько счастливыми кажутся их лица. Чонгук хочет запомнить это время таким, пусть внутри не чувствует себя счастливым, из-за чего поистине хочется плакать, понимая, насколько ужасна жизнь. Он всего лишь фальшивка, но Хосок знает, что настоящий Чонгук всплывает наружу вместе с тем, что считает неправильным. Поэтому говорит, что обязательно нужно будет распечатать этот снимок. Чонгук соглашается, кидает в хёна снежок. И они вместе могут делать вид, что забываются, но, может быть, это вовсе не попытка уйти от бьющей под дых действительности, а их настоящее, которое превращается в счастье. Потому что завтра ещё не наступило. Пускай будущее будет мутным, неясным! Чонгук пьёт на ночь чай с малиной, а Хосок потом устраивается у него под боком и засыпает, потому что в номере кровать одна, а они слишком уставшие. И эта ночь тёплая, несмотря на пробирающийся через щели непрочного построения ветер. Может, потому что одеяло действительно согревает «на отлично». А может, потому что они рядом.       14 января 2005 года.       Чонгук уходит с работы поздно, снимает запачкавшуюся униформу и, складывая её в пакет, думает, что, когда окажется дома, нужно будет застирать. Раны на его теле зажили не до конца, но то, что в школе не донимают, радует. Можно сказать, после поездки в горы и насыщения свежим воздухом, поездов со стучащими колёсами и удивительно добрых соседей в гостинице, он действительно почувствовал себя лучше, хоть температура пару раз поднималась. Это стало спокойным временем, наполненным скрытым волнением. Поэтому Чонгук с улыбкой вспоминает глаза хёна, его обещание, что если сегодня пятница, то они обязательно сходят в кино. А сегодня именно пятница, завершение рабочей недели. И Чонгуку не хотелось думать о том, как же там дела дома. Ему не хотелось туда возвращаться, может, потому, что Хосок-хён вселяет факты, что это не тот мир, к которому Чонгук принадлежит. Чонгук раскрывает зонт и бредёт к ближайшему кинотеатру, зная, что хён всё ещё на работе, но скоро освободится. Потому что у них там неожиданно появилось важное дело, но Чонгук будет рад и тому, если они успеют на последние минуты фильма.       Пока ледяные капли приземлялись на поверхность зонта, Чон вновь вспоминал слова Хосока: «Не хочешь ли ты остаться живым»? Он думал, насколько же банально, но действительно серьёзно и важно это звучало. Чонгук провожал спины людей взглядом с мыслями, как бы они ответили на этот вопрос. Сказал ли бы тот старый дедушка, у которого упала палка и из-за слепоты он не может её отыскать, в то время, как это повторятся изо дня в день: «Да, хочу»? Так же бы ответила та счастливая пара, которая в обнимку под одним зонтом, скорее всего, идёт в сторону своего дома? Что бы ответил его умерший брат? Что-то заставило Чонгука дрогнуть. В то время, как он часто думал, что его жизнь — не жизнь, его брат давно лежал мёртвым в могиле. Как он мог быть таким эгоистом? Но даже отвечая, что его желание жить растёт внутри с каждым днём, он считал это эгоистичным. Ведь, чёрт возьми, если бы брат не крикнул ему нагнуться, то, возможно, никогда бы всё не закончилось так. Может быть, отец бы не спился. Может, Чонгук был бы на его месте, а в их дом проникал через занавески солнечный свет. Но всё это казалось теперь таким неважным. Хосок почему-то не спешил, а все люди из кинотеатра расходились в разные стороны. И на сообщение на пейджере он не отвечал. До тех пор, пока не стало слишком поздно, и Чонгук просто решил, что, наверное, его хён сегодня задержится на всю ночь. Побрёл в сторону дома, пока случайно не услышал, как кто-то проходя мимо него произнёс: «Знаешь, что за городом произошло? Говорят, полицейского застрелили. Молодой ещё, лет двадцать было, не больше…» Из рук Чонгука выпадает зонт. У Чонгука перед глазами больше, чем просто проезжая часть и мокрые лужи. Чонгук знает, что жизнь дерьмо, но в чём ещё больше он уверен, так это в том, что в их небольшом городке Хосок мог быть единственным молодым юношей-полицейским. И ему хочется переспросить того прохожего, который уже скрылся где-то за поворотами. У Чонгука начинается паника, а потом колени подкашиваются. Он плачет. Нет, всё не может быть так! Бывает, что люди ошибаются, может, всё просто-напросто окажется идиотской шуткой? Но набирая дрожащими руками номер пейджера Хосока, Чонгук слышит только записанную песню на другом конце, слова которой отчего-то въедаются в сознание и мучительно разламывают на кусочки. Тот полицейский не может оказаться Хосоком-хёном. Наверняка это был просто кто-то другой…       Чонгук почти теряет сознание, когда видит в больнице знакомую форму и имя на бейджике: «Чон Хосок». Имя человека, который в этой жизни стал первым и самым настоящим другом, тем, кто заставил поверить и тем, в кого совершенно случайно попала пуля чёртового преступника. У Чонгука перед глазами его улыбка. Чонгук ломается и хочет очнуться. Всем своим видом Чонгук кричит, просит, чтобы сказали, что всё это страшный сон. Рука Хосока-хёна непривычно холодная. И он понимает, что эта его грёбанная реальность, которая, видимо, не до конца его поимела. Но Хосок-хён был самым живым на свете, когда несколько часов назад восторженно обсуждал фильм, на который они так хотели попасть. У Чонгука перед глазами всё белое. Стены больницы, писк аппаратов и собственные руки. Чонгук слышит крики за спиной, когда окончательно теряет сознание с мыслями: «Нет-нет-нет…»       «Хён, а ты хочешь продолжить жить»?       Хосок смеётся звонко и весело, ерошит волосы на голове младшего и отвечает:       «Конечно, Чонгук-а». 

      Don't be gone       Don't be gone       Don't be gone