Won't you stay alive?

Iʼll show you how to live again And heal the brokenness within.

      30 декабря 2004 года.       Временами засматриваясь на людей, Чонгук считал себя жителем параллельной реальности, которую отделяли от настоящей прочные границы, словно стены из бетона или кирпичей. Чонгук знал, что всё на самом деле проще, что не бывает подобного, а если и бывает, то вряд ли такое действительно может происходить с ним. Но не мог перестать, бросая взгляды на счастливые улыбки посетителей кафе, слыша радостные смешки, думать по-другому. У него не получалось почувствовать хоть какое-то тепло от всего, проходящего вокруг. И это заставляло опускать взгляд всё ниже и ниже куда-то в пол, а затем испытывать едкую горечь от того, что эти люди никогда не поймут его и не узнают; что у них совершенно другая жизнь и, возможно, они всего лишь живут мирно, правильно и надевают на глаза вечно розовые очки. И Чонгук этому не завидовал. Чонгук просто видел эту грань, чувствовал её каждой частицей себя и понимал, что это разрушает его ещё сильнее. Ведь он действительно был слегка похож на разбитую вазу, которую, вновь и вновь роняя, пытаются склеивать.       Хосок наблюдал за ним из полюбившегося ему места в углу кафе. Чонгук, видя его, всё никак не мог догадаться, почему тот приходит по вечерам уже третий день подряд, заказывает карамельный макиато со сладким десертом и чуть ли не до закрытия просиживает на диване, будто чего-то ждёт. Но от вида Хосока-хёна ему становится чуточку спокойнее, даже если у Чонгука не получается скрывать перед ним собственной фальшивой улыбки, пока он принимает заказы посетителей.       Но Хосок как будто видел его насквозь, читал как раскрытую книгу, поэтому размышления школьника о том, что лучше бы похождения его знакомого в это заведение прекратились, постоянно присутствовали в голове. Но на его: «Может, ты будешь ужинать в другом месте?» приходил всегда единственный ответ: «А разве здесь я не могу?» Поэтому Чонгук больше не спрашивал, переодевался и брёл на остановку, где его каждодневно поджидал Хосок-хён. Внезапно он понял, что это время ему хочется поставить на паузу, ведь оно было поистине самым лучшим; воображаемая граница, параллель с каждым разом в нём была менее отчётливо видна.       Но сейчас Чонгуку хотелось действительно одного: выбежав на улицу, протяжно и громко закричать. Всё равно, если бы кто-то сказал что-то в его сторону; плевать, если бы никто не услышал. Он стоял за прилавком и с каждой секундой чувствовал, что ему стало невыносимо видеть это чуждое ему тепло, он больше не может. И не получалось понять точно из-за чего так. Ведь три подработки на зимние каникулы, шесть часов в сутки, отведённые для сна, и окружающие люди, были естественными и нормальными. Но почему же тогда руки начинали дрожать и опускаться, а внутренний голос вторил: «Не могу, больше не выдержу», — и всё никак не переставал донимать Чонгука. Почему хотелось умчаться? Как же быстро росло внутри это желание испариться куда-нибудь! И когда взгляд Чонгука случайно наткнулся на тревожные глаза Хосока-хёна, в его собственных глазах явно читалась мольба о помощи, из-за чего Чон быстро сорвался с места, выбежал и закрылся в раздевалке для персонала, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Перед ним начало пролетать всё самое страшное и отчего-то забывшееся; воспоминания, всплывающие совершенно не вовремя и слишком некстати. Чонгук, в итоге не выдержав и нескольких минут, выбежал на улицу, даже не накидывая куртку с шапкой. Вокруг всё казалось невероятно ярким, белым и холодным, но Чонгуку думалось, что, видимо, он это заслужил. Снова и снова уверяя себя в том, что он всего лишь навсего кусок дерьма, что ни для кого это не имеет значения, Чонгук слышал в своей голове голоса из прошлого, тысячи разговоров и случайных фраз, брошенных в его сторону. И дрожал. Ему было чересчур холодно. Почему фонари не освещали дорогу, почему было так темно, из-за чего он сейчас сорвался? Не видя ответов, не находя выходов, парень уже не знал, как успокоить свои мысли и своё сердце. Всё действительно слишком давно было похоже на затянутый кошмар, Чонгук в этом уверен. Но верить в то, что на самом деле ему снятся сны, не получается. Ведь, возможно, он ненавидит своё воображение, просто спит, и у него всё никак не получается проснуться. Некоторые считают, что не бывает невозможного, но Чонгук слишком запутался для этого.        — Ты как? — и не нужно было даже поднимать голову, чтобы догадаться. Рядом стоял полицейский Чон. — Уже лучше?       Чонгук сильнее сжимался и закрывал глаза. Хлопья снега оседали на макушку, руки и губы, растворяясь и оставляя от себя странный привкус. Чонгук не желал больше никуда убегать, но кричать всё ещё хотелось. Потому что глотку раздирало от несуществующего дёгтя, только если этот дёготь не его жизнь. Но ничего не получалось исправить. Ни слёзы, ни разговоры, ни решения здесь были не нужны, ведь они не могли помочь. Реальность Чонгука так сложна и так проста одновременно. Ветер, проскальзывающий под тонкую кофту, ледяной снег, головная боль и безмолвная тишина. Его место у этого бака с кучей мусора, который стоит рядом со входом, верно? А Хосок-хён в эту картину не вписывается. «Совсем не вписывается», — повторяет про себя Чонгук.       Полицейский долго молчит, глядит на младшего и думает, наверное, ещё раз что-то для себя уясняя. И Чонгуку на миг становится страшно: вдруг, видя такого ненормального ребёнка, Хосок-хён всё-таки решится убежать, скроется куда-нибудь навсегда и больше никогда не появится в жизни Чонгука? Что, если Хосок исчезнет? Несильно заметная паника выдаёт себя дрожащими коленками, не говоря уж о пальцах рук. Но Хосок вдруг мягко обнимает Чонгука, накрывает собственной курткой и прижимает его к груди. Чонгук чувствует. Тёплая кожа и горячее дыхание. Хосок шепчет ему о том, что никуда-никуда не уйдёт. И у Чонгука не остаётся даже сил на то, чтобы крепче сжать того в объятиях. Но ему спустя минуту становится лучше, становится так спокойно, что вся реальность улетучивается, словно её никогда не было. От Хосока-хёна пахнет чем-то вкусным, и в этот раз Чонгуку не нужно думать о том, что у него не хватит денег для этих ощущений, этого аромата. Даже если полицейский Чон — бесценен. Хосок-хён говорит: «Давай посмотрим на небо, Чонгук-а»? И Чонгук не сразу понимает его, ведь шум с недалёкой трассы невольно приглушил слова. Но Хосок повторяет, и они оба задирают головы вверх. Снег приземляется прямо на их реснички, летит в глаза, кружит и снова падает, а этот момент кажется таким незабываемым и настолько хрупким, невозможным, что у Чонгука вырывается короткое и негромкое: «Ва»! И Хосок отчего-то смеётся из-за реакции младшего, крепче его обнимая, но продолжает наблюдать за предновогодним чудом. Верно, ведь если это не сказка, если это не чудеса, то тогда Чонгук не знает об этом совершенно ничего.        — Вот бы время остановилось, — хмыкает тихонько он.        — Главное, что мы в этом времени, — и Чонгук понимает, что хён его на самом деле прав. И улыбается, потому что с Хосоком-хёном по-другому он уже просто не может.       23:24.       Дверь раскрыта на распашку, окна почему-то тоже, Чонгук проходит в свой дом, холодный и какой-то уж слишком чужой, в котором не осталось уже ни единого напоминания о том, что здесь когда-то тоже существовали покой и уют. Разбросанные вещи, разбитая посуда, всё дерьмово настолько, что Чонгук вновь понимает: смысла убираться ни капли нет, ведь завтра станет гораздо хуже, а у отца появится повод. Чонгук тяжело выдыхает и приземляется на корточки, вспоминая самый лучший урок своей жизни: всегда может быть ещё хуже.       Поднимаясь, он идёт по направлению к своей комнате. Мать спит, отец опять куда-то ушёл, но главное то, что они оба сыты. А урчащий живот Чонгука не заставляет его встать с кровати и пойти на кухню чего-нибудь поесть. Без сил, с равнодушием он только зарывается в своё одеяло посильнее. И отчего-то вдруг вспоминает смешного хёна и хихикает в подушку, ведь Хосок задремал сегодня в автобусе на его плече и своей слюной намочил Чонгуку куртку. Смеётся и думает, почему Хосок-хён был сегодня таким странным. Не в плохом смысле, а в самом лучшем, что у Чона даже улыбка не сползает, когда совсем нет причин для веселья. Но, замерев на момент, он неожиданно понимает, что именно сегодня и сейчас всё было по-настоящему, что не было фальши, а все границы — иллюзия, и между Хосоком и Чонгуком их даже не существует. Потому что Хосок-хён понимает его, как никто другой. И когда до Чонгука доходит, он не может сомкнуть глаз, думает об улыбчивом хёне, сладких предпочтениях в еде, а ещё, наверное, о снежинках и глазах с искорками. Размышляет и вспоминает, что хён сказал: завтра они встречают Новый Год вместе. И всё-таки засыпает, ставя перед собой задачу, проснувшись, по-любому убедить Хосока-хёна, что встретит он Новый Год с кем-то ещё, потому что, наверное, всё это неправильно, непозволительно, глупо и, в конце концов, просто слишком.       31 декабря 2004 года.       Если реальность ударяет каждого рано или поздно, то Чонгук тогда действительно похож на вечную подушку для битья. Парень устало приземляется на стул и в третий раз за день смотрит на часы, показывающие теперь половину одиннадцатого. Стараясь не думать о том, что Хосок-хён даже ни единого сообщения на пейджер не оставил, что весь день ушёл на навалившуюся работу: разнос газет с утренними новостями по району, разгрузку ящиков с товарами и не закрывающееся до десяти кафе; что, даже если казалось, что время летело, когда Чонгук всё-таки видел часы, то в то же время ему думалось, что это какой-то бешеный круговорот, в который его засасывает всё сильнее, Чонгук закрывает свои глаза. Потому что хоть часики тикают, у него появляется ощущение, что время на вечность остановлено. Действительно это был трудный день.       Чонгук накидывает свою более-менее тёплую куртку, прощается с начальством и желает напарнику счастливого Нового Года; выходит из здания и, недолго постояв у выхода, словно он чего-то ждёт, выдыхает и отправляется в сторону дома. Денег всё равно не было ни копейки, поэтому Чонгук понимал, что ему придётся идти пешком. Но в этот раз всё было не так уж и плохо: повсюду были видны развешанные разноцветные гирлянды, бегающие детишки и суетящиеся взрослые; чувствовался запах чего-то вкусного-вкусного, даже если на Рождество атмосфера ощущается сильнее. Но, может, просто на всех сказывался не прекращающийся снегопад. А, может, что-то ещё. Чонгук улыбался, вымученно, но всё равно улыбался. На ум приходили мысли, что он всё-таки выдержал этот год. Даже если парень его уже совсем не помнит, несмотря на то, что все даты смешаны, а нервы и психика потеряны и никогда, наверное, больше не найдутся. В конце концов, это был третий Новый Год, который Чон встречал так. А в наушниках, подаренными хёном, теперь играла хорошая музыка.       Но вдруг неожиданно Хосок-хён дергает Чонгука за плечо, разворачивает к себе и дышит очень прерывисто. Сразу становится понятным, что тот издалека бежал. Чонгук удивлённо смотрит на него, подавляет улыбку, а ещё начинает понимать, что вряд ли получится отказать в празднике хёну, который без объяснений хватает его за руку и бежит. Так, что они быстро несутся к остановке, потому что: «Чёрт-чёрт, мы же совсем не успеем!» Но не опаздывают и садятся на свои места. И Хосок ничего не объясняет. Полицейский не говорит ни слова, улыбается и крепче сжимает Чонгуку руку. А тот лишь думает, что на самом деле не важно, куда они сейчас поедут, хоть на край Вселенной, главное, не туда, куда до этого лежала его дорога. Ведь дома разбитые бутылки, жизнь Чонгука и его реальность, всё угнетающее и унылое. И там нет ничего больше, кроме пустоты. Поэтому, какая к чёрту разница? Чонгук устал, он запутался и ничего толком не понимает, но следовать за кем-то проще. Из-за чего и бросает косые взгляды на хёна с некой благодарностью и, когда видит яркие бенгальские огни, именует этот Новый Год, наверное, самым лучшим, который он когда-либо встречал в своей жизни. Потому что они, смеясь, запускали фейерверки, потому что немного выпили и наелись сладостей, ведь Хосок-хён даже без разрешения теперь обнимал Чонгука в любой момент, и никто из них из-за этого не смущался. Не это ли было тем, что хотелось бы запомнить навсегда? Улыбки, взгляды, глаза и нежно-тёплые прикосновения. Как другой мир, словно Чонгук проснулся в параллельной реальности. И когда куранты били последний раз, Чонгук с точностью мог сказать, что он всё ещё умеет чувствовать, что забывается и наслаждается каждой секундой, как те люди из кафе. Что Чонгук жив. Что Хосок не полицейский, а доктор, ведь излечивает его самые больные раны. Что невозможное возможно. Что всё-таки жизнь не может быть настолько ужасной, чтобы подставлять палки в колёса до бесконечности. Ведь да, определённо хуже бывает, но небольшая справедливость существует всегда. Даже если Чонгук ничего из этого не заслужил, пусть он всё ещё ничто и ничего не значит. «Разве нельзя позволить себя забываться?» — кричит Хосок-хён и кидается слепленным комочком снега. И Чонгук понимает, что всё это не больше, чем просто попытка. Но его хён цепляется за него, старается вытащить и убедить одними глазами, не обращая внимания на то, что Чонгук просто сломленный ребёнок с потерянной личностью, что у Чонгука, скорее всего, нет будущего. Ведь школьник никогда не говорит весело, слишком часто даже Хосоку кажется взрослее него по количеству пережитого дерьма. Но Чонгук чувствует, будто Хосоку всё-таки это нужно, что он сам кому-то не безразличен и не пустое место. А ведь Чонгук теперь начинает понимать, почему тогда в полицейском участке Хосок ничего не стал спрашивать. Потому что уже тогда прекрасно понимал и не давил на парня сильнее. Ведь по разбитым коленкам, которые, кстати, не до конца зажили, изношенной одежде и глазам, в которых видна лишь бездонная пустота, слишком многое понятно и читается на самом деле. А Чонгук смеётся искренне, и Хосок-хён о чём-то мечтает, говоря, что было бы здорово однажды уехать из этого города, не оставляя никому адресов. И Чонгук соглашается, даже если понимает, что никогда, наверное, не сможет. Ведь если мир огромный, а он всего лишь соломинка в стоге сена — это то, из-за чего он никогда не поверит в возможности. Но Хосок-хён продолжает мечтать и надеяться всё больше, вновь напоминая Чонгуку настоящего себя. И они гуляют до рассвета. Они встречают людей, которые провожают их с улыбками на губах. И у Чонгука все грани и параллели стираются, ведь Хосок зовёт к себе, потому что: «Ни за что не позволю тебе сегодня быть грустным». И младший отнекивается, мотает головой, но всё равно кивает, соглашается. Потому что это Хосок-хён, к которому развивается неземное притяжение, а Чонгук желает ещё немножко побыть таким и улыбаться.       «Разве ты не хочешь продолжить жить?» — спрашивает Хосок, когда они проходят мимо того же моста, на котором впервые встретились. Но Чонгук в ступоре молчит, не зная, что на этот вопрос ответить. А Хосок улыбается и говорит потом, что всё это глупость и зачем вообще отвечать. Но Чонгук вспоминает вопрос хёна и ночью, когда ложится спать, и утром, всё-таки вернувшись, наконец, домой и получив несколько ударов под дых от разъярённого отца. «Не хочешь ли ты остаться живым»? Он долго думает, прежде чем ответить:       «Хочу, хён».

Iʼll take you on a ride I will make you believe you are lovely.