Быть может, в сентябре...

      Солнце лилось сквозь распахнутое окно, горело белым квадратом на дощатом полу. Трепетала тонкая штора, и ветер вносил в комнату запах молодой травы и ранних полевых цветов. В прохладном утреннем воздухе разливался птичий свист. По центру комнаты, у огромного старинного зеркала в потемневшей раме замерла тонкая фигурка в подвенечном платье.       Из-под белого атласного подола показалась остроносая туфелька и осторожно поддела оброненный снежно-белый цветок. Кажется, он выпал из сложной прически, из завитых пшенично-золотых локонов. Шадоу, стоя над цветком, осторожно, едва различимым движением, перекатывала его перед собой, задумчиво рассматривая. Слушала, как шуршит по полу наглаженный атлас, наблюдала, как отражается, играет на стеклярусе вышивки солнечный свет. Закрывала лицо опущенная фата. Тонкая сеточка с нашитыми бусинами мешала девушке видеть мир отчетливо и ярко, и Шадоу нетерпеливо откинула ее. Платье оказалось таким тяжелым, затянутый корсет не давал дышать полной грудью. Гребень с темно-синими камнями тянул волосы на затылке, сколько раз не перекалывал его парикмахер — все равно не садился. Туфли жали. Она отвлекала и развлекала себя перекатыванием цветка. Меланхолично усмехнулась: вот такой он, самый счастливый в жизни каждой девушки день. Такое оно — белое платье.       Несколько часов ей предстоит веселиться. Смеяться и шутить, танцевать и целоваться. Изображать такое счастье, чтобы ни у кого из родных не возникло ни малейшего сомнения по поводу ее выбора. И чтобы у нее хотя бы на эти короткие часы не возникало ни мыслей, ни сомнений. Главное — представить, будто это всего лишь новый спектакль. Отчаянная операция, обязанная сохранить жизни: ее и Микеланджело. Потому что быть рядом друг с другом и оставаться холодно-отчужденными больше невозможно. Остается только создать повод, чтобы никогда больше не пересечься на снежных крышах, не пить чай в темной кухне и не шептать друг другу нежные слова во мраке переходов и галерей подземных убежищ. Она, Шадоу, как всегда, умница. Все придумала правильно и необратимо. Уничтожила любую возможность, теперь они даже не помыслят о том, чтобы коснуться друг друга иначе, чем по-родственному открыто и тепло. Майки — дядя. Она — племянница. Вот и все, роли расписаны четко и навсегда. А этот, как его… Дэнис, он станет отличным барьером между ними, таким, который и девушка, и мутант будут ненавидеть до конца своей жизни. Она горько усмехнулась: парень-то счастливчик.       — Готова? Ох…       Шадоу обернулась на замершего в дверях дядю. А Рафаэль, ошеломленный ее красотой, стоял неподвижно в проеме, забыв все, о чем хотел спросить и сказать. Приходя в себя, улыбнулся с нежностью и гордостью. Как же она прекрасна, их Шэд! Светлая, нежная, тоненькая. Ни один скульптор и ни один художник никогда не создавал образа удивительнее. Рафаэль на секунду подумал о том, что Микеланджело был прав, наплевав на свои обещания и сбежав сегодня на рассвете. Если бы он увидел Шадоу, то наверняка не смог бы этого вынести. Ее собранности. Ее смущения. Ее красоты. Только вот глаза у девушки, как два бездонных колодца, темны и непроницаемы. Эх, Лео, что же ты наделал, как же ты так все повернул…       Рафаэль уже задыхался — надо было бежать в обход, по проселочной дороге. А он, как выскочил из дома, так и несся во весь опор напрямик, через перепаханные поля. Ну, потерял бы он минут пятнадцать, зато не дышал бы сейчас, как бешеный бык. Зато, заметив громадную смоковницу, по-лошадиному фыркнул и с удвоившимися силами припустил вперед.       Микеланджело лежал на своей ветке. Были там еще и ветки братьев (свою Рафаэль даже подписал, вырезав на ней имя перочинным ножом) и всех троих Джонсов. Темперамент отметил, что Микеланджело лежал так, чтобы видеть ветку Шадоу, но глядел не на нее, а вдаль, куда-то на кромку горизонта. Остановившись под деревом, зная, что замечен, Рафаэль снова выдохнул резко и громко, подпрыгнул, уцепившись за ветви и потягиваясь, быстро влез к брату. Микеланджело не повернул головы, только перевел на него пустой, равнодушный взгляд.       — Ты чего здесь делаешь? — спросил он, улыбнувшись, но глаза так и остались неподвижными, пустыми.       — Тот же вопрос могу задать тебе, — Рафаэль уселся на ветке, отдыхая. — У тебя сегодня есть определенные обязательства, не забыл? Ты же обещал быть шафером. Скоро уже Шадоу в церковь везти, а ты тут сидишь. Забыл, что ли? Или… — Рафаэль осторожно взглянул на брата. — Или… не забыл?       Микеланджело медленно прикрыл глаза, откинув голову, и тихо, внятно произнес:       — Не могу. Думал, что я сильный, что я справлюсь. А нет. Не могу. Понимаю, что, когда увижу ее в свадебном платье, просто взвою на всю округу. И она сразу все поймет, даже если я искусаю себе в кровь губы. Шадоу и так не сладко, она приняла это решение из-за меня. По крайней мере, мое самомнение, — Майки печально усмехнулся, не открывая глаз, — объясняет все это именно так. И я не могу, Раф. Я сойду с ума прямо там, у дверей церкви, если кому-то сам, собственными руками, отдам ее!       Подумав мгновение, Рафаэль длинно и яростно выругался. Микеланджело, открыв глаза, взглянул на него удивленно и неожиданно рассмеялся. Покачав головой, снова зажмурился, и темперамент рассмотрел, как по зеленой щеке брата медленно скользнула из-под ресниц прозрачная капля.       — Вы — чокнутые идиоты, Майки! Какого черта ты не скажешь ей о том, что любишь ее, до безумия, бесконечно, больше жизни?! И она… да она бы кровь свою по капле отдала за каждую твою слезу! Что ж вы творите? — в сердцах рявкнул темперамент. — Ты зачем, зачем послушался Леонардо? Он в жизни не любил никого, кроме учебника йоги! Что он понимает в отношениях мужчины и женщины?       — Мужчины и женщины, возможно, ничего. Но вот в отношениях мутанта и девушки он вполне себе соображает. Поверь мне, Раф, если бы Леонардо говорил хоть о чем-нибудь, о чем я сам не размышлял бы, я бы его послал. Не раздумывая. Но он озвучил мои мысли и мои сомнения, он мою собственную душу вытряхнул передо мной. Впрочем, — Микеланджело устало вздохнул, — это лишнее. Я рад, что Шадоу приняла такое решение. Правда рад. Если бы не она, так и топтались бы на месте, не зная, что делать друг с другом. А теперь все предельно ясно.       — Ты что, не соображаешь, к чему это все приведет? — в отчаянии, даже не в силах больше кричать, спросил Рафаэль. — Она перестанет улыбаться. Уже стала жестокой, грубой и злой. Это — работа вашего бесценного советчика.       — Иногда мне кажется, что ты ненавидишь лидера, — Майки не открывал глаз.       — Иногда мне тоже так кажется, — рыкнул темперамент. — Я люблю этого остолопа, но пора уже понять, наконец, что он (как и любой другой!) не знает жизни. Никто не знает. И у каждого свой путь… — Рафаэль оборвал себя на полуслове. Он видел, что слова не трогают Микеланджело. И, вздохнув, решился. Долго думал, сказать или не сказать брату, однако показалось, что это уже и не важно. — Я вчера застал ее в саду. Шадоу стояла там, где ограда обрывается возле ручья, знаешь? (Майки медленно кивнул) Она не плакала. Просто стояла, запрокинув голову, и смотрела в небо. Когда я спросил, почему ей не спится и не волнуется ли она, Шэд ответила, что уже не волнуется. Обернувшись, она взглянула на меня и тихо, без слез, сказала: «Знаешь, дядя Раф, мне всегда казалось, что самое страшное — это похороны. Когда уже ничего нельзя сделать и нечем помочь. Но вот я стою здесь, меня не хоронят, а… ничего не сделаешь. Я умерла так давно. Когда-то на крыше, в красивейший снегопад, и даже Микеланджело не пожелал меня воскресить». И больше я не вытянул из нее ни слова. Леонардо хотел, чтобы вы были счастливы. Пора понять, что он ошибся. Несчастна она, несчастен и ты.       Над смоковницей раздавались птичьи трели. Шелестел листьями ветер. Рафаэль молчал, глядя вдаль, больше не наблюдая за Микеланджело. Тот лежал неподвижно, кажется, желая врасти в ветви и остаться здесь навсегда. Было непонятно, услышал ли он вообще слова брата. Но переспрашивать и уточнять темперамент не стал. Он понял, что Майки не двинется с места, все остается так, как есть. И, спрыгнув на землю, отряхивая ладони, только уточнил:       — Ты знал, что, кроме меня, за тобой никто не потащится, да?       — Да, — Микеланджело ответил просто, не шутя и не увиливая. Он лежал на своей ветке, закрыв глаза, скрестив на груди сильные руки. Это все, что запомнил Рафаэль, уходя прочь, понимая, что надо будет объяснить Шадоу, почему Майки дезертировал. И зная, что в церковь ему придется везти невесту самостоятельно, везти в гнетущей, траурной тишине.       — Что ты так глядишь на меня? — робко спросила Шадоу. — Не так что-то? Чересчур, да? Я говорила маме, что эти цветочки… я же не ангел, чтобы мне из них венок на башке городить! Но ты знаешь, ее не переубедить…       — Ты такая красивая, — подойдя, прошептал Рафаэль, ласково взглянув на племянницу. Осторожно взял в ладони ее нежные маленькие руки и осторожно по очереди поцеловал. Взглянул честно, открыто, с безграничным сочувствием, потому что понимал, на что и ради чего согласилась девушка. Темперамент единственный не желала делать вид, что ничего не понимает, что все идет так, как надо. Да, Донни заявил, что Раф чрезмерно прямолинеен. И Рафаэль, наконец, признал это, оставив за собой право поступать на свое усмотрение. Сейчас он рассматривал печальное лицо племянницы и от всего сердца желал одного — повернуть время вспять и придушить Леонардо до того, как тот вмешался в отношения девушки и мутанта. Сейчас-то уже все равно было поздно — сам Лео, никому ни слова не говоря, не находил себе места от расстройства. Он тоже все понял, только поздно, слишком поздно для лидера и стратега.       — Спасибо, — тихонько отозвалась Шадоу, слабо улыбнувшись. — Мне-то кажется, что все это слишком…       — Нет, милая, ты неотразима, — покачала головой Раф. Отпустив ее, отошел к окну, выглянул на улицу. Кашлянув, обернулся. — Через минут пятнадцать надо выезжать, если хотим успеть в церковь вовремя.       — Хорошо, — ее голос прозвучал еще тише. — Майки уже ждет?       Рафаэль помолчал.       «Я не могу, Раф. Я сойду с ума прямо там, у дверей церкви, если кому-то сам, собственными руками, отдам ее!»       — Мы тут немного переиграли рассадку по машинам. Не думаю, что тебе захочется пятьдесят километров дороги слушать кудахтанье своей матери о том, хватит ли шампанского и не забыли ли оплатить музыкантов. Не подумай, я люблю Эйприл, — Рафаэль весело усмехнулся. — Но тебе не до нее. Поедет с Кейси в фургончике, и Донни с Лео с ними.       — Ты поедешь с нами? — Шадоу мгновенно все поняла. Микеланджело попросил брата. Что ж, это, наверное, правильно — не оставаться наедине. Им и так слишком много, о чем не нужно говорить. И слишком много соблазнов в таком прощальном одиночестве.       — Я тебя повезу, — Рафаэль смотрел прямо, не отводил глаз. И Шадоу, глядясь в его янтарные глаза, почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Показалось, что расплавленной золото из Рафаэлевых глаз расплескалось, разлилось солнцем по всей комнате. Так, верно, теряют сознание. Только теперь девушка поняла, как много значила для нее его пусть и кажущаяся, но поддержка. Пока Микеланджело был рядом, ей не страшно было даже в адское пекло шагнуть, не то, что под венец с нелюбимым человеком. Теперь же… Пошатнувшись, она едва не упала, но удержалась, выпрямилась. Медленно, с трудом, точно цветочный венок внезапно превратился в свинцовый, подняла голову.       — А Майки решил не ехать вовсе.       — Да.       Шадоу хотела бросить презрительное «струсил», но у нее не повернулся язык. Отпустить ее на свободу было слишком большой жертвой, требующей громадных сил и храбрости. Теперь ей оставалось соответствовать, быть такой же отчаянно-смелой и шагнуть на церковный каменный пол, дойти, не оглядываясь, до алтаря и помертвелыми губами сказать одно-единственно «да». «Да», которое безвозвратно уничтожит и ее, и Майки. Шадоу в ужасе поняла, что она бы и рада вернуть все назад, но это ничего не изменит. Потому что Микеланджело, а не она, принял решение.       — Едем?       — Едем, Шадоу.       — Пожалуйста, иди вперед. Я хочу еще несколько минут побыть одна, — попросила девушка.       Сама удивилась тому, как ровно и спокойно прозвучал ее голос. Рафаэль понимающе кивнул и вышел, на пороге снова оглянувшись на тонкий, стройный силуэт у зеркала. Во всем она хороша, и в своей стойкости тоже. Как и Майки. Сколько в них обоих силы и… глупости! Если бы Рафаэль сумел изменить ситуацию, он сделал бы все, что в его возможностях. Потому что знал: как Донателло любил всю жизнь одну только Эйприл, так и Микеланджело никогда не взглянет ни на кого, кроме Шадоу. Но Донателло однажды отступился, когда О`Нил сделала свой выбор. И Майки, маленький балагур Майки с неожиданным смирением отошел в тень, прочь с дороги Шадоу Джонс. На удачу Рафаэль заметил на кухне Донателло. Требовало посоветоваться хоть с кем-нибудь, правда жгла язык, горечь мутила сознание. Может быть, мудрый Донни объяснит, как с этим всем быть… Не задумываясь, Рафаэль свернул на кухню. Пять минут для разговора еще есть.       Шадоу видела в окно, как усаживались в фургончик родители и дяди. Слышала, как отдавала последние распоряжения мама, как крикнула напоследок в сторону кухни: «Раф, хватит мечтать, езжайте следом за нами! И так уже опаздываем!» Девушка печально усмехнулась: дядя Рафаэль один понимал, что творится и с ней, и с Майки. Как так? Почему? Ах, ну да, со стороны же всегда виднее… Отвлекшись на мгновение, Шадоу пропустила отъезд родни и, когда снова взглянула на дорогу за оградой сада, увидела, что дядя Раф уже уселся в большую белую машину с затемненными окнами, взятую напрокат. Вздохнула. Незачем было дольше оттягивать свой брак, дала слово — держи. И девушка, подхватив руками длинный тяжелый подол, стремительно вышла в коридорчик, оттуда — на скрипящее крыльцо и, сбежав вниз по лестнице, через дворик, кинулась к машине. По крайней мере, дядя Рафаэль отвлечет ее разговорами… Усевшись в автомобиль, неуклюже затаскивая за собой многочисленные нижние юбки, наконец, устроилась. Откинувшись на спинку, выдохнула, захлопывая за собой дверцу.       — Ну что, поехали? Перед смертью все равно не надышишься.       Рафаэль, которого было нечетко видно за темной, почти непрозрачной перегородкой, разделяющей место водителя и пассажирские сидения, кажется, тоже вздохнул и кивнул. Нажал на газ. Машина рванулась с места, взметая из-под колес гравий. Шадоу рассмеялась от неожиданности: даже в такой момент строптивый дядя не мог забыть, что он — прирожденный гонщик. Что ж, ехать будет веселее. А Рафаэль втопил в пол педаль, разгоняясь настолько, насколько вообще позволяла помпезная конструкция автомобиля. Несся по проселочной дороге, подпрыгивая на ухабах и ничуть не заботясь о том, что машину после церемонии требуется вернуть в целости и сохранности. Неожиданно темперамент выкрутил руль и, пропустив указатель на местечко, где стоял собор, свернул на совсем уж плохую дорогу, ведущую к рощам. Девушку от резкого поворота швырнуло на дверь, она ахнула.       — Дядя, полегче! Я же приеду в церковь мятая, да еще и в синяках!       То, что Рафаэль свернул, ее не напугало. Шадоу прекрасно поняла, что он планирует предпринять последнюю попытку — дать ей одуматься и все переиграть. Она только тяжело вздохнула. Как объяснить, что она бы душу отдала за Микеланджело, но тому не надо таких жертв? И то, что сегодня она не выйдет замуж и не уйдет из дома, ничего не изменит. Только усугубит. Темперамент предсказуемо остановил машину у края рощи и вышел из салона. Опустив голову, перебирая пальцами край атласного платья, Шадоу ждала. И Раф, распахнув дверь, остановился, глядя на нее. Близко не подходил, ждал, пока девушка заговорит первая, а Шадоу упрямо молчала, не глядя на дядю.       — Не все равно тебе, что помнешь платье? — тихо спросил Раф голосом Микеланджело.       Вздрогнув, девушка вскинула голову, уставившись на шафера. Майки стоял, придерживая рукой дверцу машины, чтобы не захлопнулась от ветра, и пристально смотрел на подругу.       — Ты что тут делаешь?!       — Стою в данный момент, — криво усмехнулся мутант. — Шэд, я хочу поговорить. Можно?       — Не спрашивай, мы постоянно с тобой о чем-то разговариваем. О цветочках-лепесточках, экзаменах, книгах, фильмах, китайской еде из соседнего ресторана… Можно, я не буду перечислять всю ту чушь, которая составляет наши беседы в последнее время?       — Да, ты права, — Микеланджело не спорил. — Об этом я и хочу поговорить. Мне кажется, чуши, как ты выразилась, слишком много в нашей жизни.       — И ты теперь вообще начнешь меня избегать? — она взглянула тяжело, безнадежно. От этого странного, непредсказуемого существа можно было ждать любого ответа. Возможно, сейчас он скажет, что убегает от нее на другой континент. Или купил ей кругосветное путешествие сроком лет на десять. Или… Это же Майки! «Или» может оказаться любым!       — Я все время решал за нас двоих. Поставил тебя перед фактом, что будет так, а не иначе, — медленно протянул мутант. — Попытался объяснить, конечно, как умел. Но никому от этого не стало лучше. И вот насчет избегать… Да, начну. Если только ты попросишь меня об этом.       — Не понимаю тебя, — девушка покачала головой. — Пять лет ты думал, а на пороге церкви вдруг на тебе, осенило. Что поменялось?       — Я сам, наверное, — вздохнул Микеланджело. Отпустив дверцу, отошел в сторонку, бессильно опустив руки. Глядел на нее с невыразимой тоской. — Сегодня лежал на нашей смоковнице и думал, что не приду на твою свадьбу. Думал столько обо всем, с нами связанном, что голова чуть не лопнула! А потом вдруг сообразил, что больше, чем размышляю, я жду, что ты сейчас придешь ко мне. Влезешь в этом своем белом мешке на дерево, уляжешься на соседней ветке и скажешь, что послала всех к черту. Я так ждал тебя, Шэд, так ждал! И, когда осознал, что ты больше никогда ко мне не придешь, показалось, что умираю — таким огнем все взорвалось в груди.       — Ты же сам меня оттолкнул, дурья твоя башка! — воскликнула Шадоу, не имея сил даже расплакаться от откровений Майки. Слишком много слез было пролито.       — Я знаю! — воскликнул он в отчаянии. И тихо повторил, — я знаю. И все, что я могу сделать, — он оглядел вокруг, потом неожиданно кинулся в рощу. Шадоу видела, как Майки сорвал что-то с дерева, как шел, сосредоточенно скручивая пальцами свою находку. Только когда он подошел совсем близко, девушка разглядела, что это — тоненький, похожий на виноградный усик прутик, который мутант зачем-то скручивал в круг. А Микеланджело неожиданно опустился на колени в мягкую траву и, протянув ей зеленое колечко, с надеждой проговорил, — согласишься ли ты, Шадоу Джонс, простить мне пять испорченных лет, мои сомнения, мою глупость и страх? Согласишься ли принять все то, что я не смогу тебе дать? Знаю, это звучит по-дурацки, как плохая рекламная компания… Но это правда, Шэд. Я бы и рад что-то изменить для тебя, но не могу. Прими сама решение, что тебе нужно. Ни я, ни кто-то другой больше не посмеем решать за тебя.       Шадоу замерла. Ей показалось, что и сердце в груди остановилось. Глядя на Микеланджело, она все силилась понять, за что — такая жестокая шутка. Верить в правдивость происходящего получалось меньше всего. Но, похоже, мутант действительно не шутил. Ей оставалось только вспомнить все, о чем предостерегал Леонардо, о чем говорили мама и папа. Ей не видеть обычной человеческой жизни с таким спутником. У нее все будет не так, как у всех. Жизнь, полная опасностей, которые девушка всегда будет называть приключениями. Ожидание потери — каждую секунду. Или нет, не так. Она не станет ждать, просто отправится с ним, чтоб прикрыть спину в костяном панцире — всегда. Ей вдруг стало так весело и легко, точно прошедшего времени действительно не было, ей снова стало семнадцать, и она на крыльях летела из университета домой, к дяде Майки. Просто к Майки. Любимому и единственному существу на земле. И, улыбнувшись, девушка протянула руку раскрытой вверх ладошкой.       — Давай сюда свое кольцо. Забыли.       — Ты хорошо подумала? — Майки от неожиданности отдернул руку.       — Да хорошо, хорошо, — захохотала девушка. — Ты что, надеялся, что я откажу тебе?       — Почему ты тогда смеешься? — он глядел, как Шадоу, выбравшись из машины и подметая длинным подолом пыль, идет к нему, как разжимает пальцы, добираясь до самодельного колечка. Смотрел, как надевает его на палец и любуется так, точно на руке засверкала на солнце россыпь бриллиантов. Усмехнулась, взглянув на счастливого, растерянного мутанта.       — Потому что я бессовестно счастлива. Вот и все, Микеланджело. Никуда ты теперь от меня не денешься! Единственное, чего я никогда тебе не прощу — если ты вдруг попробуешь умереть в каком-нибудь бою, понял? Я непременно достану тебя. Даже с того света. Потому что, — она больше не смеялась, — без твоих голубых глаз для меня весь мир становится черно-белым. А теперь скажи те слова, которые ты взял обратно. Скажи так, как есть.       Микеланджело улыбнулся. И тихо ответил:       — Я люблю тебя, Шэд.

THE END