where butterflies never die (Cherik!drabbles)

      Чарльз содрогается под ним, закусывая порочно-красные губы, Эрик отводит в сторону взгляд. Ему все еще кажется, что ничего этого не происходит, и все это — лишь его очередной сон. Что саднящее горло, надрывные хрипы, царапины на спине — это плод больной фантазии.       Чарльз всхлипывает, дергается, касается своей грудью груди Эрика — и, Боже, как же горячо. Пульс стучит в висках, а его голубоглазая мечта извивается под ним и мягко стонет.       «Пожалуйста, хватит топить меня в себе, не сжигай меня собой, не затягивай меня своими невозможными глазами, иди к черту, Чарльз!»        Сквозь пальцы пряди отросших с последней встречи волос, как же хочется их болезненно натянуть, заставив откинуть голову и обнажить беззащитную шею. Вместо этого Эрик перебирает их с такой же болезненной нежностью. Как раз за разом перебирал в голове тысячи моментов, которые, как ему казалось раньше, уже никогда не вернуть. — Эрик, — он шепчет, а потом и выстанывает его имя. Стонет так, как всегда мечтал, стонет открыто и со всей страстью. Это то, что у него никому никогда не отнять, — Эрик будет верить ему, верить, пока Чарльз так доверчиво и искренне произносит его имя, преданно заглядывая в чуть усталые глаза. Эрик до одурения любит это, и он был бы рад послать это куда подальше, но он не сможет. Не сможет без этого глупого и честного идеалиста. — Мне горячо, Эрик. — Он ощущает легкие прикосновения на своей спине, смотрит в предельно честные голубые глаза и понимает, что долго не продержится. — Идиот, — Эрик касается своим лбом лба Чарльза, спрятанного под слипшимися волосами. Вдох — выдох Чарльза, и Эрик уже не в силах сдержать губы: они сталкиваются с губами Чарльза, затягивая того в жесткий поцелуй, заставляя подчиниться и раскрыться. Столько лет он молчал и ждал. Он ощущал почти ненависть за столь долгие сроки. Он бесился от того, что Чарльз только его и в то же время ничей. Но только Эрик может так к нему прикасаться, перебирать его волосы; каждая родинка на теле Чарльза, каждый сантиметр тела принадлежали только Леншерру.       «Ты слишком жесткий», — скажет Чарльз, когда будет лежать на смятых простынях и с совершенно довольной улыбкой прижиматься к груди Эрика. Леншерр закурит и будет мягко улыбаться, глядя в любимые невозможно-синие глаза.       «А пока сжимай меня в себе, терпи каждый толчок, терпи боль, я слишком долго ждал тебя, я слишком долго хотел тебя, я слишком жаден до тебя. Верни мне хотя бы часть этого, Ксавье».       Искусанные губы осторожно мажут прикосновением по линии челюсти, а Чарльз довольно вздыхает и опускается на кровать рядом с безмятежно задремавшим Эриком. За окном снова собирался дождь, голые ветки деревьев чернели на фоне стального неба. Погода была совершенно обычной для осени, было ветрено.       Но им двоим было тепло. [май, 2016]