where butterflies never die (Cherik!drabbles)

      Чарльз не мог видеть своих крыльев — чтобы взглянуть на них, необходимо было хотя бы попытаться взмахнуть ими, он же не мог этого сделать. Ещё недавно он ощущал их мощь, силу, с которой они были готовы поднять его в воздух, а сейчас… Он почти физически ощущал их немощность, а ещё… они дрожали. Чарльз знал, что сейчас будет, понимал. Но ничего не мог и не стремился сделать. Единственное, что он мог сделать — это медленно подняться и, встав на колени, ждать. Самое страшное ещё даже не началось, но в груди уже всё сжимало от напряжения и холода, что было не чем иным, как страхом потери. Чарльз до дрожи боялся потерять себя. Он прикрыл глаза и попытался нарисовать в памяти образ, что не оставлял его никогда. Крылья снова пронзила боль, а Чарльз застонал, даже не пытаясь как-то скрыть свои страдания. Он стоял на коленях в старой часовне, а в его голове стоял образ того, кого он любил больше всего на свете, но именно этот человек и погубит его сегодня.       Эрик Леншерр широким шагом вошел в здание, где прятался возлюбленный. Наконец-то сегодня все свершится. Идея безраздельно обладать нефилимом не отпускала его долгое время. Ревность застилала ему глаза каждый раз, стоило Чарльзу лишь заговорить с кем-то другим. Эрик знал, что ревность убивает сущность нефилимов. Знал и был полон решимости это сделать.       Эрик обнимал его. — Мой. Мой. Никому не отдам тебя. Ты весь, целиком и полностью, только для меня! — горячечный шепот и полная уверенность в том, что все будет хорошо, что стоит один раз пройти через абсолютную боль, чтобы потом быть счастливым. Чтобы потом они оба были безраздельно счастливы.       А реальность окрасила новая вспышка боли. Чарльз снова вскрикнул, выгибаясь в объятиях мужчины. Глаза заволокло красной пеленой, а запах крови ударил в ноздри слишком резко. Боль сводила с ума сознание и все тело нефилима. Каждая вспышка боли проходила от крыльев в спину быстрой змейкой, ударяя по нервам позвоночника, и оттуда бежала в каждую часть тела. Каждый нерв, каждая клетка словно бились в агонии и умирали один за одним. Он уже даже не замечал, что царапает плечи Эрику, ощущал лишь частички кожи под своими ногтями. Память услужливо подбрасывала счастливые моменты из их совместного прошлого с Эриком, а голубые глаза светились от непролитых слез. Еще недавно ведь все было прекрасно.       Но теперь Чарльз бился в агонии. Он прекрасно знал, чтобы не ощущал сейчас, со стороны всё выглядит иначе. Его черные крылья, часть его души, знак принадлежности к нефилимам, сейчас рассыпались, как песочный замок в бурю. Перья медленно опадали, а кости крыла, сухожилия и кожа чернели и падали на пол с тихим шорохом. Все вокруг было завалено черными останками части души нефилима. Часть его души, что всегда позволяла ему вернуться домой была уничтожена ревностью и собственничеством Эрика. И эти потери сопровождались муками. Чарльз плакал, стонал и звал на помощь, умолял прекратить его страдания. Но Эрик лишь держал его в своих объятиях и, прижимаясь губами к шейным позвонкам, шептал лишь одно слово: «Мой».       Боль прекратилась так же внезапно. Последняя вспышка вновь заставила Чарльза выгнуться. Последний стон мученически звенел под сводами здания. Всё закончилось, осталась лишь слабость и слезы, что застыли на его щеках.       Деревянный пол старой часовни был завален черными перьями, а рядом с Чарльзом лежала небольшая груда почерневших костей. Солнце пробивалось сквозь щели на стенах, а Эрик все так же шептал о том, что теперь они будут вместе навсегда. Чарльз беззвучно плакал в его объятиях.