Save The Winter Soldier

Баки перестает запирать дверь, и Стиву теперь не приходится выбивать ее из косяков всякий раз, когда он кричит во сне. Поэтому когда Баки в очередной раз выныривает в реальность из своих кошмаров, он чувствует баюкающие объятия Стива раньше, чем осознает, что собственный крик разрывает голосовые связки. — Ш-ш-ш, тише, тише, — шепчет Стив, прижимая Баки к себе, и тот лишь как-то беспомощно оброняет: — Стив… — Я здесь, — отзывается Роджерс. Прежний Баки скорее бы от души врезал Стиву, чем позволил бы себя вот так вот утешать. Этот же только утыкается носом в грудь Роджерса. Стив вовсе не имеет ничего против. Пусть так. Он не тараторит со скоростью сто слов в секунду бессмысленные успокаивающие фразочки о том, что все хорошо или будет таковым. Он знает, что все совсем не радужно. И потому обнимает молча, просто показывая, что он здесь, рядом, и как бы плохо Баки ни было, Стив найдет способ помочь ему вылезти из той дыры, в которую превратилась его жизнь после падения в сорок четвертом. Слова здесь не помогут. Здесь нужно просто быть рядом. И Стив остается рядом. И когда Баки вдруг начинает завывать, как раненый зверь, Роджерс не произносит и звука, чтобы его остановить или успокоить, потому что знает, что Баки нужно вот так вот покричаться, прореветься. Едва ли от этого станет намного легче. Но Баки должен знать, что Стив его понимает. Да, Роджерс не может (да и не хочет, даже боится, если честно) представить и сотой доли того, что пришлось перенести Баки за все эти годы. Но он понимает, что ему, Баки, тяжело. Невыносимо. И что вся эта показательная собранность, немногословность, маска опять же — не более, чем мишура, за которой спрятано пепелище, что раньше было его душой, надеждами и мечтами. Стив все это понимает. И Баки должен знать, что ему не обязательно держать все в себе, быть сильным и справляться со всем этим самому. Он должен знать, что если он покажет всю глубину своей боли, всю черноту своего отчаяния, на него не махнут рукой и не скажут: «Ну и застрелись тогда!». Он должен знать, что все еще нужен. Даже вот таким вот сломленным и разбитым на тысячи мелких осколков. Выжженным дотла. Он выжил. Вот, что главное. А уж собрать себя по частям Стив ему поможет. Баки шумно дышит и через силу заставляет себя успокоиться. Он отстраняется и садится на кровати, как-то виновато смотрит на Стива. Роджерс пытается улыбнуться ободряюще, но выходит как-то грустно. Он приглаживает волосы Баки, а потом сам же растрепывает и все так же грустно улыбается. И молчит, словно зная, что именно молчание является тем, что сейчас, в данный момент, нужно Баки. Медленно, словно задумываясь, стоит ли это делать, Баки вновь наклоняется к Стиву и, откидываясь на спинку кровати, кладет голову ему на плечо. Стив не навязывает ему свое присутствие, позволяя Баки самому решить, насколько близко его подпустить. Он сдерживает себя от того, чтобы сжать Баки в объятиях и сцеловать непролитые слезы, собравшиеся в уголках глаз. Желание сделать это невыносимо. Но Стив сильный, он справится. Ради Баки. Все для Баки. — Почему ты тогда спас меня? Ты ведь не знал, что это я, — тихо спросил Баки. Стив радовался каждый раз, когда Баки задавал вопросы. Особенную радость, хоть и с отчетливым привкусом горечи и боли, Стив испытывал, когда Баки задавал вопросы о себе. Поэтому Стив легко согласился на разговор. — Я ведь говорил, что у меня привычка спасать людей, — отвечает Стив на этот вопрос. — Едва ли я тогда был человеком, — возражает Баки. — Уверен? — Да, — незамедлительно. — А я убежден в обратном, — мягко говорит Стив, улыбнувшись и чуть склоняя голову к плечу, почти касаясь щекой макушки Баки. — Я сказал о невинных жертвах — и ты тут же замешкался. Я смог вырваться, но ты мог если не догнать меня, то уж подстрелить — это точно. — Меня завалила балка, — напомнил Барнс. — До этого у тебя было добрых тридцать секунд — я слышал, когда она упала, — отбивает Стив. — Я сходу могу перечислить десять разных способов, которыми ты мог меня за эти тридцать секунд убить, и в шести из них тебе для этого не пришлось бы доставать никакого оружия, — он говорит это ровным голосом, словно говорит, что может, например, всего лишь перечислить по памяти химические элементы от первого до десятого. — Но ты остался на месте. Будь то шок, недоумение и ступор по поводу того, что тебя удалось сбросить, или искреннее желание не нанести миру вред больший, чем того требует задание, ты испытывал эмоции, совсем не характерные для бездумной машины-убийцы. Голос его ни разу не дрогнул. Он говорил так, словно разговаривать о таких вещах — норма, обыденность, в порядке вещей. — Как ты это делаешь? — в голосе Баки прозвучала нотка искреннего удивления и восхищения. — Что именно? — Ты рассуждаешь о том, как я мог… выполнить задание, — говорит Барнс и сам же тихо хмыкает. — Видишь? Я не называю вещи своими именами. А ты слова не выбираешь. Это не должно успокаивать. Это должно или раздражать, или причинять боль, — объясняет Баки, и Стив улыбается. — Я просто анализировал ситуацию во время боя. А ты анализировал вместе со мной. Это наша с тобой зона комфорта, — Стив даже усмехнулся. — А анализ — самое то для мозга, чтобы отвлечься от эмоций и подуспокоиться, — добавил он. — К тому же, все сказанное — чистая правда. Без купюр. Без излишнего восхваления. Поверь мне, я знаю, что когда самооценка низкая, нужна критика, а не похвала или лесть, — со знанием дела произнес Стив, помня, как он бесился тогда, до сыворотки, когда Баки говорил, что все девчонки дуры, раз не видят такого парня, как Стив. На что им смотреть-то было? — Думаю, тебя бы взбесило, если бы я избегал точных слов. Ты бы думал, что я тебя жалею. — Это не так? — Нет, конечно. Я тебе сочувствую. Я хочу попытаться разделить твою боль. Не уверен, что у меня хорошо получается, но я точно знаю, что жалость — последнее, в чем ты нуждаешься. Баки не смог сдержать улыбки. Он слушал голос Стива и улыбался, понимая, что ему становится легче оттого, что он все еще может это делать. Ему невыносимо тяжело тащить груз того, что он натворил — сознательно или нет — за все это время, ему страшно вспоминать, что сделали с ним самим, там, в лабораториях суровой снежной Сибири. Но Стив его понимает. И от осознания того, что он все-таки не один, этот груз словно ослабляет давление, давая, наконец, хоть немного вдохнуть воздуха. — Как ты догадался, что это я? — спросил вдруг Баки, и Стив незамедлительно ответил со всей честностью и бессильной, неконтролируемой злостью на себя: — Удивляюсь, что догадался так поздно, — пробурчал он. На недоуменный взгляд исподлобья Стив просто стал рассказывать: — Даже если не брать в расчет, что я тысячи раз тебя писал и мог мысленно прорисовать черты твоего лица под маской, у меня была уйма других намеков. То, что ты выбрал именно «Джеймс» в качестве имени. То, что ты узнал, что я был знаком с Говардом, хотя в те дни ты вообще ни с кем не пересекался, тебе некому было сказать об этом, тоже должно было намекнуть, что я тебя знаю. То, как ты кричал по ночам, должно было у меня вызвать ассоциацию с твоим падением с поезда. То, как ты вел себя, пока я читал код Зимнего Солдата, даже заставило меня подумать: «Надо же, Баки после плена вел себя так же!» — и я все равно не догадался, — Стив бессильно вздохнул. — Я начал задумываться о том, что мы знакомы, когда ты поблагодарил за руку. Я ведь при тебе не рисовал тогда, ты не мог знать, что я художник. Сначала я даже не обратил внимания, но когда удивился Тони, до меня дошло, что кроме него в этом времени почти никто не знает, как я провожу досуг. А ты, увидев руку, сразу посмотрел на меня, догадавшись, что я помогал с художественной частью. Это означало, что ты знал меня раньше, и довольно близко, точно на уровне приятелей. Потом была тренировка, и мы с тобой действовали, как хорошо отлаженный механизм. Тогда я понял, что Зимний Солдат — это кто-то из боевых товарищей по Командос. Сходил в музей на выставку освежить память, увидел на портрете тебя по левое плечо от себя — и чуть не бросился биться головой о стену, сокрушаясь о собственной тупости, — закончил он, наконец, ощущая, что желание все же обо что-нибудь удариться живо возродилось в нем. Баки молчал, никак не комментируя, и потому Стив решил продолжить разговор: — А ты когда начал вспоминать? — На мосту, — без раздумий, ответил Баки. — А? — Стиву показалось, что он ослышался. — Я вспомнил тебя в битве на мосту, — повторил Баки. Стив весь обратился в слух. — Растерялся даже, и, возможно, попался бы, если бы Наташа не пульнула из гранатомета, — добавил он. — Потом меня обнулили. Стива передернуло от этого слова. И оттого, как буднично оно прозвучало. — Потом, когда ты читал код, — продолжил Баки. — Я услышал «товарный вагон», почувствовал облегчение, посмотрел на тебя — и вспомнил, что вспомнил тебя на мосту. Роджерс сглотнул образовавшийся в горле ком. Даже слушать о таком тяжело, каково, должно быть, приходится Баки, который вспоминает и рассказывает. — Потом с альбомом. Ты сказал, что парня на фото зовут Баки, и я рефлекторно обернулся. Ты не заметил. Потом ты сказал, что Баки погиб, упав с поезда, — и я вспомнил, как падал, вспомнил, как ты кричал. Потом почему-то вспомнил, как ты вытащил меня из плена. Ночью мне приснилось, как я упал, как оторвало руку. — Я помню: ты кричал, — сдавленным голосом вставил Стив. — Ты пришел меня успокаивать, — продолжил Барнс. — Не знаю, заметил ты или нет, но говорил ты все те же самые слова, как когда вытащил меня из изолятора. Разве что имя поменялось. — Не заметил, — признался Роджерс, вновь почувствовав глухую злобу на себя. — Как, черт возьми, я мог не заметить тебя? — Я не вспомнил все в ту ночь, — Баки не обратил внимание на риторический вопрос. — Я и сейчас не все помню. Но тогда я хотя бы вспомнил, кто я. Стив зажмурился: каждое слово было ему словно ударом в грудь. Должно быть, это очень страшно — вспоминать. Особенно если знаешь, какие воспоминания тебя ожидают. Баки молчал, ничего больше не говоря. Несмотря на тяжелый разговор, тишина умудрялась оставаться уютной. За окном уже забрезжил рассвет. За все то время, что прошло с битвы на хэликерриере, это была самая долгая их беседа. — Не вини себя, что не узнал меня сразу, — вдруг раздался голос Баки, и у Роджерса почему-то сперло дыхание. — Ты и так сделал много для меня. Даже не зная, кто я. Ты почти что святой, Стив. Не вини себя ни в чем, — вновь попросил Баки. «Не могу», — промолчал Стив в ответ. «Потому что я сделал для тебя куда меньше, чем не сделал».