День, когда все изменилось

Что делать, если ты очень хочешь рассказать любимому человеку правду, но боишься? Боишься, что, узнав правду, человек отвернется от тебя, уйдет, не примет тебя с твоими заморочками. И ты молчишь, и не знаешь, как быть. А напряжение между вами растет и готово вырваться наружу в виде скандалов и нервотрепки. Нужно поговорить, только как это сделать, если тебе страшно? Возможно, впервые в жизни по-настоящему страшно потерять любимого человека и испортить с ним отношения. Тихий писк прерывает мысли Арсения, и импровизатор, стоящий на кухне у окна, переводит взгляд на мобильный. В смс-сообщении всего одно слово: «Открывай». Попов тяжело вздыхает и идет в коридор, щелкает замком входной двери. На пороге улыбающийся Матвиенко, как всегда, на позитиве. — Скорую помощь вызывали? Арсений молча пропускает друга в квартиру. — Что, Арсенюшка, не весел, буйну голову повесил? — проскрипел импровизатор, продолжая улыбаться. — Смешно, — наконец произнес Арсений. — Ну ладно, ладно, показывай давай! — мужчина с хвостиком радостно потирает ладони, и Арсений, впервые за эти несколько минут, улыбается. — В спальне, только тихо, — импровизатор кивает и открывает дверь, просовывая туда голову. Затем плотно закрывает дверь и хлопает друга по плечу. — Красота! Надолго? — На день. — улыбка вновь сползает с лица мужчины. — Ну и то хлеб, а че ты тогда такой кислый? — Пойдем на кухню. — Арсений кивком головы приглашает друга пройти дальше. — Слушай, у меня же есть от твоего депрессивного состояния лекарство, — радостно произносит Сергей и достает из сумки две бутылки коньяка. — Ну, разве что в качестве лекарства, — улыбается Арсений и разливает коньяк по бокалам. — Ладно, рассказывай, что стряслось. У тебя радость, а ты грустишь. Ну, то, что ты на Шаста наезжаешь, это понятно, — Матвиенко, глядя на товарища, хитро улыбнулся. Арсений вздохнул. — Он ничего не знает, а как сказать ему, я не знаю. Я боюсь, Серега! — Чего! — брови Матвиенко ползут вверх. — Боишься? Арс, скажи, сколько мы с тобой знакомы? — Столько не живут, — ухмыляется Арсений и откидывается на спинку стула. — Вот честно, впервые слышу от тебя подобное, — качает головой Матвиенко. — Боится он! Парню голову морочить он, значит, не боится, а… — Прекрати! — повысил голос Арсений, но осекся, и чуть тише опять повторил — Прекрати! — Извини, — поморщился Матвиенко. — Этого я и боюсь, что он скажет так же, как и ты. Что я морочу ему голову и затыкаю им свои душевные раны. — Это ты сейчас сказал, — Матвиенко пожал плечами. — Значит, ты сомневаешься? — Ой, все, Серег, извини! Я вообще не думал посвящать тебя во все это дерьмо. Разберемся, пусть будет так, как будет! — Да уж, ты разберешься! — Матвиенко кивнул. — Я слышал, как вы вчера разбирались. Ваш ор, наверное, только глухие не слышали. — Мне тридцать три, я взрослый мужик, а веду себя, как школьник, блин, — Арсений вздохнул. — Так же про тебя твоя супружница думает, — Матвиенко хмыкнул. — Она что, звонила тебе? — Арсений напрягся. — Звонила. Просила тебя, придурка, направить на путь истинный и вернуть в семью. Если для тебя это слово еще хоть что-нибудь значит, — импровизатор вздохнул. — А ты что? — Арсений, не отрываясь, смотрел на бокал с коньяком. — А что я? Я сказал, что ты мальчик взрослый, вполне самостоятельный, и сам решишь, как тебе быть. — Она сама про это слово уже давно забыла! — с горечью прошептал импровизатор и одним махом осушил бокал. — А Шастун, он же ничего не знает, ни про нее, ни про… — Арсений запнулся. — Разрулится, Арс, не переживай. Шаст все поймет, вот увидишь, — Матвиенко похлопал друга по плечу и налил еще по одной.