первая и последняя

— Мне скоро 50, представляешь, 50! Буду сморщенная вся такая, пудриться начну, как старушки в театр, откуда это, боже, ничего не помню, — вздохнула, смотрит на себя в зеркало, поправляет шпильки, вытягивает шею (это чтоб подбородок не провисал, это плюс пять лет сверху, знаешь!) Утро, еще валяюсь в постели. — Ты мне очень нравишься, и ты никогда не будешь старой, — говорю осторожно, тут важно не перегнуть. Чертовски хочется кофе. — Много ты понимаешь, — хмурится, морщинки обозначаются между тонкими бровями, хотя они все толще в последнее время (это потому что тонкие слишком старят, это плюс еще пять сверху!). Раздраженная, в последнее время это с ней все чаще. Молчу, держу паузу, она вздыхает: — Тебе-то что, ты еще совсем молодая, а мне.. как этой, сабаке. на сене… про плющ, повисший на ветвях. Боже, не помню ничего, — прикладывает палец к переносице — задумывается, и автоматически незаметно массирует морщинку. — Ну, скажи, ты ж наизусть помнишь! Не Терехова ли была кумиром твоего детства? Была. И цитату я помню отлично. Но не дай мне бог повестись на провокацию в таком ее состоянии. Молча хочу кофе. — Старая она стала, страшная, просто жутко! И тоже памяти — ноль! И пьет сильно, — поджимает губы, злится. Видимо, сегодня дела совсем плохи, надо спасать. Выбираюсь из постели, подхожу к ней, обнимаю, целую в макушку: — Ты действительно никогда не будешь старой, Рената, и ты действительно мне очень нравишься. Ты самая красивая во всем мире, — плечи под моими ладонями немного расслабляются. Улыбается, вздыхает, окунает кисточку в тушь и начинает красить ресницы. Очень тщательно, и аккуратно, чтоб тушь не слиплась, и не отпечаталась (иначе потом такие синяки остаются, а это плюс семь!) приоткрывает рот, всегда удивляет - это действительно помогает красить? Хорошенькая такая, правда. Перерыв. Можно идти варить кофе. Оборачиваюсь в дверях: – Тебе как обычно? - Кивает, и я вижу, как пусть совсем чуть-чуть, но кожа под точеным подбородком морщится. Возраст. Что я знаю об этом? Что я могу знать.. Чурикова. Смущается, лицо розовеет, покрывается тонким румянцем, совсем бархатным из-за пудры. Волнуется очень. Это очень видно - как она смотрит на меня, как комкает пальцами платье. Такая трогательная в этой крошечной вязаной шапочке, переминается с ноги на ногу. Я вижу, что она срывается, и что голос дрожит, и мы начинаем заново, безропотно подхватываю с третьего такта. Держитесь, я помогу! Или я только порчу все? Голубой огонек. Пишем «Непошлое», выбирала не я, но я не против. Я улыбаюсь ей, подбадриваю, ну-ну, Инна Михайловна, все просто круто! Давайте еще раз вот прямо отсюда. Это же все равно запись будет. Она поднимает глаза благодарно и чуть морщит нос, будто совсем девчонка. «Ой, я опять все испортила, да?!» Нет. Все отлично! Перекур и еще раз прогоним, хорошо? Курю на подоконнике, смотрю, как она пританцовывает и поводит плечами в такт какой-то подложки фоном на перекур, саксофон, что-то старенькое, ненавязчивое. С ума сойти, это же сама Чурикова вообще-то! Она оборачивается на меня через плечо, смотрит доверчиво, показываю ей пальцами «все окей!», она улыбается и очень молодеет от этого. Сама Чурикова.. Я тысячу раз пела эту ее абсолютно шикарную песенку, прыгая по своей восьмиметровой комнате в старой хрущевке: «Я бедовая девчо гы!гы начка я работы не боюсь! Я летаю на мете гы!гы лачке я скачу, кручусь, верчусь!» Веник, и старая занавеска вокруг бедер, и волосы разлохматить посильнее, ну чтоб точно, как у Бабы Яги было все. «Могу кошкой, могу мышкой, могу голубем летееееть, Могу деевицей-красаавицей с парнями песни петь!!” И подмигиваю отражению в пыльной полировке нашего старенького серванта. «Ярким пламенем горю! Каво хош я заманю! Заколдую иль запутаю!» Пауза, ткнуть пальцем поэффектнее в зал. «Или просто соблазню!» Аплодисменты. Аплодисменты. Спасибо. И поклон. ..«как же ты хороша сейчас, девочка, как же ты нравишься мне, как я хочу прижать твои руки к своему сердцу. я никогда не скажу тебе этого вслух, ты же все видишь в моих глазах и в каждой морщинке вокруг. и ты все понимаешь, я знаю, ты так улыбаешься мне, значит ты точно все-все понимаешь, и даже больше, чем я сама. как бы я хотела быть такой же молодой и свободной. как бы я хотела.. только смотри на меня все время, пожалуйста. тогда я не собьюсь, тогда я все-все сумею. а так я просто в космосе в каком-то, в вакууме. я ничего не понимаю. когда ты улыбаешься, ты будто сдерживаешь улыбку, собираешь ее губами, словно контролируешь, дозируешь свою мощь. чтобы не захлестнуть с размаху. потому что запись всего три двадцать, а дальше мука и боль, наверное, так ведь? да наверняка, что ты.. - Ну все, Инна Михайловна, шабаш, перекур закончен. Начали! она берет меня за руку, и я чувствую, как в меня вливается ее горячая кровь толчками, и мои ладони влажнеют. я облизываю пересохшие губы и начинаю а капелла «щербатая луна. и мы не в одной постели» – будто по ступеням поднимаюсь вверх, где никогда не была раньше, и дыхание перехватывает, и плакать хочется, как маленькой. я даже моргать не могу, я даже сотую секунды рядом пропустить не хочу. и я впадаю в кататонию, в шаманские укачивания твоей музыки, и бедра сами раскачиваются. и я помню, что должна смотреть в камеру, я помню! но я выхватываю уголком глаз твои руки на стойке микрофона и внутри меня все сжимается, и замирает. ты подмигиваешь мне, чтобы я не тушевалась, улыбаешься самым краешком и киваешь, мол, ну что ты, прорвемся! а я от этого еще больше теряюсь, я не могу глотнуть, я даже улыбнуться не могу, а ведь проходили с твоими ребятами - вот тут и вот тут надо было, да я вдохнуть не могу толком, что ты! все не так, все-все, что было со мной и в моей жизни до вот этой песни рядом с тобой, вместе с тобой – все мимо, все не то. и я смотрю на свои руки Руки! Руки! Мне мешают мои руки!! откуда это божемой..не могу вспомнить..неважно!..но я все не то ими делала. я буду молиться за тебя, девочка. прямо сейчас и до конца жизни. что я могу еще? О государь мой, святой Михаил! О Сударыни святые Екатерина и Маргарита! и много-много свечей, и нас в галактике только двое. я так благодарна тебе за это. и я совсем не знаю, как я буду жить после этого. но это потом будет. а сейчас пишем. я не подведу. только не смотри на меня! Идём! Что ты дрожишь? А я не дрожу, меня трясёт. Меня тоже трясёт. Спасибо!” ....... - Посмотри, этот цвет не старит? Ты знаешь, черный – это еще плюс лет пять минимум, но он же так стройнит, что же мне делать? Платье падает с плечиков, отшвыривает его носком домашней туфельки (тоже черной – зрительно уменьшает размер, знаешь!), садится на пуфик перед зеркалом, упирается лбом в ладонь. И шелк халатика разъезжается на бедре. Ровно настолько, насколько ему позволено в 12 утра, когда свет особенно резок, и мы еще трезвые. «Что ты знаешь об этом? О возрасте. О женщинах в возрасте..» Да почти ничего, родная моя. И я действительно не замечаю, как она натягивает неловко простыни утром, и как разрешает стягивать их с нее только вечером с шампанским и прочим этим всем. Песенка о несостоявшихся надеждах. - Я хочу спеть вашу песню, деточка, самую лучшую, конечно, вот эту: «Хочешь тадамааапельсинов, хмхм», - жуете губами капризно и так вычурно, что мне реально страшно. Черт побери, никаких Ренате больше подтяжек, плевать на эти ее стенания про минус пять! Эта ее хренова арифметика вот до чего довести может. Сидим в крошечном ресторанчике, свечи, бра, все приглушенно и рассеянно, ну само собой. Скоро Ваш юбилей, и я, конечно, не смогу Вам отказать. Сама Людмила Марковна, не хрен собачий! Рената, обычно спокойная к такого рода встречам, встрепенулась и настояла на том, чтобы мы пришли вместе. Пьем кофе, Вы осторожно отпиваете из крошечной чашечки, так, чтобы след от помады не оставался. Покосились на ренатин алый отпечаток, хмыкнули и бровками повели высокомерно. Рената даже губы поджала, уловила, само собой. Кто кого перещурит, вот интересно? Девочки – они такие девочки. Все делаем вид, что ничего такого, но атмосфера потихоньку накаляется. Тонкая вся, хрупкая, мумифицированная будто. Птичьи движения, легкая, ладная, почти невесомая, и ощущение, будто ее нет уже вовсе. А я помню это Ваше: «Видите ли мой корнееет, очаровааательный корррнет», и как я, маленькой девчонкой, пела эту чудо-песенку старенькому серванту в моей детской.. - Вы же споете на моем вечере, дорогая? - Это честь для меня, Людмила Марковна, - шуточный поклон, и ладонь к груди искренне. И я прямо чувствую, как вы обе зафиксировали взгляды на моей руке. И Ваш куда легче. - Тогда приходите ко мне… да прямо домой, деточка. Ну, скажем, завтра к 12, да-да, точно, я освобожу день. Рената как бы между прочим поправляет завиток у виска средним пальцем, собирает остальные в крепкий кулак, так, чтобы только я видела. И губы Вы поджимаете, как Рената. Слушайте, ну Вы же не специально это все, да? – Ах, какие у вас замечательные кольца, милочка, - видимо, Вы заметили этот жест тоже, - но дамам в хмхм нашем возрасте подчеркивать пальцы крупными камнями..Ну не знаю, не знаю, - пожимаете крошечными плечиками, встряхиваете головой, значит, точно заметили, с гарантией. Рената ерзает, а мне и неловко и забавно, невероятная смесь восхищения и раздражения. И черт меня побери совсем, если я не успеваю попутно оценить, как же все-таки гениально Вы копируете ренатино фирменное закатывание глаз к потолку. - Впрочем, что это я, вы ведь еще так молоды, - щебечете с простодушием анаконды. И курите точно так же, и мундштук держите на отлете чуть. И Вам это идет очень, и Рената это тоже видит, отслеживает своим режиссерским нутром каждое Ваше движение, и как свет выставлен тоже. - Конечно, если угодно, приходите вместе, - сама невинность и простодушие. - Правда, я слышала, милочка, у вас сейчас плотный график репетиций? Что-то у вас там тогда на вашем спектакле не сложилось, так что теперь в репетиционном и ночуете, небось?, - ууух, это Вы сильно, конечно. У Ренаты даже ноздри задрожали, ну все, закусила удила! Сейчас рванет. - Впрочем, мне пора, - ну вы и хитрюга!, - можете не провожать меня, девочки, - защелкнули пудреницу, махнули рукой (действительно, ни одного украшения и это и правда выглядит… достойно) мальчику за соседним столиком: – Костя, поехали! Так мы договорились, дорогая? - довольная улыбка лично мне и проворно-легко зацокали каблучками к выходу. Я думала, Рената потом убьет меня. И Вас потом тоже, честное слово. - Старая кошка, да она буквально облизывалась на тебя, я же видела, божемой! Легенда, сто мужей, старая кляча! - закуривает сигарету, откидывает руку. Точь-в-точь, как Людмила Марковна пять минут назад. Непроизвольно фыркаю, Рената аккуратно опускает окурок мне в чашку с кофе. - Все, идем. Глупости это все, - настроение стремительно портится, становится грустно и как-то очень одиноко вдруг. - Нет, не глупости!, - хмурится, и морщинка - таки прорезает выглаженную переносицу. Значит, расстроилась действительно очень. Черт, черт. Идем к парковке молча. Открываю дверцу, помогаю сесть, машину веду я. Копается в сумочке, выдергивает косметичку, подкрашивает губы… Я ее очень люблю. Но красный отпечаток на ободке чашечки..что-то в этом не то, все-таки.. Едем домой. Курю в окно. Грустно и тревожно отчего-то. .. Влететь к маме на кухню и спеть ей эту песенку про корнета: «Правда она нереальная, мам? Правда не верится, что она настоящая, а, мам? Понимаешь, не бывает же таких?» «И вот, когда от вожделенья, уже кружилась голова Не то с небес, Не то поближе раздались горькие слова…» Такая шея и платье в нежную полосочку, брошь на груди. И эти умопомрачительные ключицы..Интересно, чем от нее пахнет, и какие у нее руки.. Но этого я маме не говорила уже, конечно.. …Мы обошлись без репетиций. Небо Лондона я спела хорошо, даже самой понравилось. И я помню, как Вы обняли меня потом, как задержали руки чуть дольше правил, и прижали чуть крепче, и как шепнули мне горячо в ухо, и что шепнули я помню тоже. И камера Ренату за столиком в углу (я не сяду рядом с этой старой кошкой!) выхватила. Она тоже запомнила, я по лицу это потом точно увидела. А пахнет от Вас духами сухими и сладкими. И руки у Вас такие же. ........ Школа злословия (за кадром). - Я очень нервничаю, Дуня. Подожди, я закурю. - Ты ж не куришь, Тань! - Это я послезавтра курить не буду. А завтра очень курить буду, и, может быть даже, и напьюсь тоже. Вполне вероятно. - Что случилось? - Передача. Завтра. С Земфирой. - Да, помню, а утром генеральный прогон. Зачем, кстати, не понимаю - уже ж прогоняли сто раз. Ну да не об этом. Передача. Так. И что? Ты можешь не только затягиваться, но еще и говорить, у меня ничерта нет времени, скоро муж придет. - Да подожди ты со своим мужем, черт побери. Важно сейчас. Я переслушала все ее песни и пересмотрела все интервью. Что-то со мной не то эта девка делает. Дрянь - дело, не могу собраться. - Зачем? - Собраться? - Пересмотрела зачем. - Ну да, ляпнешь что не то и увернуться не успеешь – бац – и в глаз! - А ты не ляпай, господи, да 4 раза уже прогнали, Тань, ты чего? Все стандартно, все вопросы. Нет, ну да, ну звезда, ну сколько мы их с тобой повидали – то, Татьяна! Прекращай! - Да волнуюсь я, Дуня. Тут какое-то дело странное, с бусорью, видать, девка, не могу понять, оторопь берет. Прям ум – вон. - Мда. Ты еще скажи, что влюбилась в нее, с ума все посходили..эээ..Тань, стоп. Ты чего замолчала, ты что делаешь там-то? - Коньяк, тихо, под руку не говори. - Ты ж не пьешь накануне съемочного... ну нет. Стоп. Точно?? - Не ори. - Ну не может быть такого. Правда влюбилась? С твоим умом?! Ну кааак? - Ага, лучше скажи с моей жопой и носом, впрочем, что одно и тоже, практически. - Нет, ты не можешь, только не ты... Пьешь опять, что ли? - Хух..блин. Так. Ладно. Спокойно. Все под контролем. Бес попутал. Это возрастное, видать. Еще рюмку и все. Но пасаран! - Татьяна Никитична. Не пугай меня так больше, пожалуйста. Мне нужно идти, скоро и правда муж же. - Угу, да, давай..Слушай, это, один момент. А ты не могла бы завтра сама записать передачу? Ну а что такого, все вопросы есть, прогоняли не раз.. - Нет, это пиздец какой-то, простигосподиирозенталь. Ты свихнулась там, старушка? - Ммм..да..хмм..это, ладно. Давай тогда просто все вопросы про Ренату выкинем? - Мда. Ты ревнуешь или таки за глаз боишься? - Ну и стерва же ты, Дуняша. - А у тебя действительно возрастные изменения в мозгу, видимо. Все, завтра в два начало, хочешь, приходи раньше, я тебя в чувство приведу, пощелкаю перед носом, выведу из транса. - Да ну тебя к черту, зря я тебе сказала, все, отбой! Это точно – зря, дура старая, совсем с ума сошла, дожили. Не успеваю с ужином! Категорически! А еще надо же как-то время выкроить - ее последний альбом послушать. Ухватить, так сказать, суть, проникнуться, в чем прикол и все эти истерики. Нет, ну Танька, это вообще. Юморочек. Так, где диск, где спагетти, поехали. ..И еще раз послушать. Прости, милый, совсем не успела, закрутилась, давай закажем что-нибудь из итальянского за углом. ..И еще раз послушать. Нет, ты спи – спи, все хорошо, это к завтрашнему эфиру материал, угу, да. ..И еще раз.. «Алло, Танька, спишь, что ли? Ну и что, что 4 утра? Ты как думаешь, что лучше надеть? Ты в чем будешь – то?»