Особенности совместного проживания

Объятие стало тем маковым зернышком, что переломило спину верблюда. Леонида Саввича бесцеремонно и очень крепко обвили руками, по-свойски притиснув к груди. Гущин пристроил тяжелый подбородок командиру на плечо и замер, напряженный и какой-то беззащитный одновременно. Сердце стажера гулко и часто бухало в ребра, будто просясь в гости к его собственному. Невербальный посыл был очевиден, да и как устоять под шквалом своих и чужих эмоций? Оттолкнуть сейчас – неправильно и нечестно, в первую очередь по отношению к самому себе. Зинченко обнял в ответ, положив одну руку Лешке на спину, а другую – на затылок, зарывшись подрагивающими пальцами в гущинские вихры. Прижался щекой к его уху, медленно, тягуче выдохнул куда-то в макушку и закрыл глаза. Замкнул круг. Получился эдакий эпицентр урагана: тепло и спокойствие внутри, закручивающийся смерч мятущихся мыслей снаружи. Штормовой ветер драл обои и плитку, крушил стены и срывал крышу, не касаясь двоих мужчин, неловко приникших друг к другу. У командира затекли спина и шея, перекосившаяся табуретка стажера чудом балансировала на одной ножке, грозясь навернуться. Однако это все волновало в последнюю очередь. Жар от прикосновения рос и ширился, топил от макушки до пяток, теснил грудь. Нервный импульс, как от хорошей музыки, поднимал дыбом волоски на руках. Тело стажера ощутимо давило своим весом и силой, позволяя до конца прочувствовать реальность происходящего. Захлебывающаяся спираль внутреннего монолога набирала обороты, грозясь не оставить камня на камне. Старший пилот дышал через раз, унимая пульс и жадно, торопливо уговаривал себя, что это не благодарность. Ему с лихвой хватило блестящих глаз и щенячьего восторга в голосе. Лешкин порыв не имел ничего общего с неуклюжим, медвежьим тисканьем от сына или прохладным невесомым касанием ладоней к плечам от бывшей жены, клюнувшей его в щеку дежурным поцелуем. Вчерашний день выдуло к чертям из головы, оставив прохладное и какое-то отстраненное осознание, что его уже пропасть времени не обнимали вот так. Импульсивно и искренне. Не в качестве приветствия или признательности за подарок. Не благодарность, нет, совершенно точно не благодарность... Иначе все кончилось бы едва начавшись, попросту незачем так глубоко нырять, Гущин же не умеет хитрить… Если только не отыгрывается сейчас за вынужденную холодность последней недели. Шельмец. Зинченко невольно улыбнулся и мимолетной лаской пригладил его затылок, пропуская сквозь пальцы короткие пряди волос. Кажется, командира только что обыграли. Нагло и красиво, в характерной такой для второго пилота манере. В последнее время КВС слишком часто приходилось терпеть поражение. Отчаянно нужно собраться и выровнять полет, с учетом проснувшегося азарта напарника, как отягчающего обстоятельства. А пока… - Еще кофе? – почти в самое ухо. Почти примирительно. - Угу, было бы неплохо. Леонид Саввич первым подался назад, убирая руки и открывая глаза. Гущин послушно хрястнул табуреткой об линолеум, возвращая ее на все четыре ножки. И, сияя будто начищенный пятак, завозился с фильтром для воды и чайником. Кухня на самом деле не пострадала, разумеется, стены и потрепанная мебель остались на своих местах. Но отчего-то казалось, что запрокинь голову – и вместо потолка увидишь небо в белых росчерках самолетов. Возвращение к реальности неизбежно опрокинуло обратно, в размышления о семье и прошлом. Разбередило, распахало душу, воскрешая воспоминания, которые Леонид Зинченко считал давно и основательно похороненными под множеством слоев новой, устойчивой и устоявшейся жизни. Но, как оказалось, стоит лишь потянуть тоненькую нитку с неровного края пелены забвения, как она моментально расползлась рваной корпией, открывая малейшие циничные подробности. Злополучные часы во многом послужили катализатором. КВС отчаянно не любил ворошить время до поступления в летную школу. Уезжая из отчего дома, оставляя его позади, Леонид твердо верил, что не вернется. Когда-нибудь все моральные долги спишутся, амнистируются за давностью лет, а захватывающая суета студенческих будней не оставит времени на излишние самокопания. Порой он всерьез верил, что его настоящая жизнь началась с первого самостоятельного полета. А все, что «до», служило лишь подготовительным этапом, плацдармом, взлетной полосой для старта. Так было… легче. Масло и вода, небо и земля, истинно важное и все остальное. Не хватило ума и тонкости остановиться, оглянуться, понять… Поэтому дальше, во время своей семейной жизни с Ириной он придерживался той же логики. Самое значимое и судьбоносное оставалось для командира в небе. А наземная возня легко отодвигалась на второй план, воспринимаясь где-то на уровне предполетной подготовки – несомненно, нужный процесс, но кому придет в голову уделять ему времени больше, чем необходимо? Даже рождение сына не стало какой-то переломной точкой, не подтолкнуло к переосмыслению. Так бы и пролетел по верхам до самой могилы, если бы не потерпел крушение, внезапно растеряв все ориентиры. Работа, сидящий в печенках стажер, дом, ждущая с ужином супруга и сын-раздолбай… «Мотаешься туда-сюда как таксист!» Да какой он таксист?! Хуже – осел, бредущий по кругу, не поднимая головы. И лишь выбарахтавшись кое-как из всех потрясений последнего времени, Леонид огляделся, понимая, насколько выборочна и однобока оказалась его картина мира. И как причудливо-избирательно работала память. Например, он мог в деталях воспроизвести многочисленные отцовские рассказы про взлеты и посадки в Полярном или Мирном. Особенности метеорологической обстановки в Якутии вообще до сих пор разбирал с легкостью. А вот жгуче-стыдные воспоминания о том, как изо дня в день шел после школы разыскивать пьяного родителя, чтобы потом волочь его на тачке домой (непременно вместе с матерью, потому что одному не хватало сил) казались будто чужими. Кадры фильма о ком-то другом: презрительные взгляды соседей и насмешки одноклассников. Неосознанно, но тщательно затертые фрагменты прошлого об отцовских воспитательных моментах, с непременным участием ремня или тяжелой руки. И так – до тех самых пор, пока одна знаковая деталь не запустила механизм памяти заново. На поверхности гладкого кофейного зеркала в полупустой кружке сам собой нарисовался Савва Григорьевич Зинченко – законченный алкоголик с богатым летным прошлым за по-молодецки широкими плечами. Седовласый и краснолицый, с тонкими губами, кустистыми бровями и багровым носом. Обычно он сидел на своем невысоком стуле, нахохлившись, словно ястреб и, казалось, высматривал, в кого бы вцепиться. Жестокий, озлобленный на каждого, кто не понимал его тоски по небу и не готов был сутками выслушивать байки о героическом прошлом… Любой человек казался ему врагом. И почти все детство его сына прошло в страхе и смятении – не перед нелегкой жизнью или периодическими побоями, а перед собственной кощунственной ненавистью к отцу. Героическому летчику, стоявшему в одном ряду с легендарными носителями знаменитых часов. Это раздирающее чувство надолго отвратило его от всего, что хоть как-то ассоциировалось с понятиями семьи. Да и потом Леонид не мог сказать, что особенно полюбил домашний уют. Рамочки с семейными фотографиями, парадная скатерть и салаты в хрустальных тазиках на столе, родственные посиделки – неужели кто-то в принципе может получать от такого удовольствие? Подсознательно ему до сих пор было ближе существование по законам летного училища – накрепко въевшегося в подкорку ощущением первой свободы. Эдакая включенность в студенческое товарищество, но в то же время ответственность и стыд только за себя. Простые и понятные правила общежития, учебной группы, летной команды… То, к чему он неожиданно вернулся спустя столько лет с Лешкиной помощью и подачей. И, наверное, единственное, что могло исцелить, вытянуть на хвосте и дать силы жить дальше. Иногда очень важно остановиться, оглядеться вокруг и понять, насколько ты счастлив. Осознать и запомнить это иррациональное, не поддающееся консервации ощущение. Пронести его дальше, насколько хватит, твердо зная – то, что было, у тебя никто не отнимет. Не обесценить его забвением до списка полученных материальных благ, сохраненных телефонных номеров или сухой строчки резюме. Жаль, что это знание, как ни банально, приходит с возрастом. Когда много лет назад Зинченко получил распределение и перебрался в Москву, его багаж был тощ, как у одного небезызвестного гасконца. За душой у начинающего пилота числились магнитофон «Маяк» и несколько катушек с музыкальными записями, учебник «Самолетовождение», навигационная линейка и одна смена одежды. Но друзья со всего разношерстного общежития на прощанье надарили ему кучу разных полезных мелочей на первое время, пока он не встанет на ноги. И, смешно сказать, кое-что из этих вещей Леонид прихватил с собой, съезжая от Ирины. Хотя давно уже не помнил, кто именно подарил ему ту выточенную из рога расческу или походный набор складных столовых приборов… - Представляешь, до сих пор не потерял и не нашел ничего удобнее. Так и вожу с собой постоянно, – летчик рассмеялся и с удивлением понял, что говорит вслух. Он сам не заметил, как в какой-то момент, углубившись в воспоминания, начал делиться ими с внимательно и удивительно-молчаливо слушающим Лешкой. И понятно, что поздно спохватился. Неизвестно вообще, много ли успел наговорить. Поражало, скорее, другое… Обычно такими личными вещами КВС ни с кем не делился. Но с Гущиным это оказалось так же естественно и правильно, как доверить ему отцовские часы, ставшие причиной многих старых и свежих душевных терзаний. Алексею он верил безоговорочно, и это выходило легко, не вымученно, само собой. Особенно после внезапных объятий, от которых было тепло до сих пор. Перечеркнувших собственные планы насчет этого странного соседства. Развязавших язык на те откровенности, которые обычно даже в разговорах с женой маскировались нейтральными фразами, вроде: «тяжелые были времена» или «да детство, как детство». Теперь вот, летчик выговаривался, прорвав плотину самому себе навязанной многолетней молчанки. - …Я, когда в Москву перебрался, начал жить практически «с нуля». Очередного. Много чего не знал, некоторым вещам попросту не учат. А взаимоотношения с летным составом надо было как-то выстраивать… Дров наломал тогда не меньше, чем ты. Может, даже и больше. Потом, как Иришка появилась, она стала меня слегка притормаживать на крутых поворотах. Аккуратненько так, по-женски деликатно. Конечно, дипломатия до сих пор не мой конек. Но я практически уверен, что только благодаря ей еще здесь, а не развожу почту где-нибудь в Сибири. Она что меня, что Валерку всегда незаметно так строила, и вразумить и успокоить могла… Странно даже, как не замечал, не ценил всего того, что она для нас делала… Да и не видишь этого, когда по капле, постоянно, как само собой разумеющееся. Но если кончится – так сразу как щенка мордой в лужу, н-на! Да поздно метаться. Они давно допили кофе, убрали со стола и перебрались в Лешкину комнату. Гущин сел на край постели и Леонид Саввич, вопреки привычке, устроился не на кресле, а рядом. Как в ту ночь после пьянки, когда это второго пилота пробило на откровения. Все полярно. Все предельно. Только в этот раз не соприкасались даже плечами, сохраняя между собой прохладную прослойку воздуха. И глядели прямо перед собой, один выговариваясь, а второй – впитывая каждое слово. - Леонид Саввич, а как так получилось, что вы разошлись? – осторожно подал голос Гущин, когда после очередной фразы молчание особенно сильно затянулось. Зинченко только пожал плечами – несмотря на очевидность ситуации, у него до сих пор не было однозначного ответа на этот вопрос. - Сложно сказать, Леш. Если разобрать по существу, то наша семья долгое время только на Ирине и держалась. Я же говорил уже, она это умеет: Валерке сопли подтереть и гонор унять, мне мозги вправить и придержать, когда нужно… Вот я и думал, что все вроде как в порядке. А ей, видимо, не хватало отдачи. Любви было мало, заботы, нежности, внимания… Чего там еще полагается? Вот и нашла она того, кто оценил ее по достоинству. Алексей неверяще обернулся к командиру, пытаясь по выражению лица до конца понять смысл его слов. - Хотите сказать, что...? - Хочу сказать, что у нее появился мужчина. И, похоже, уже давно. Я это узнал после Канву, когда мы внезапно вернулись. А Валерка и раньше был в курсе. - Но ведь это измена получается! – Гущин, похоже, оскорбился до глубины души за поруганную командирскую честь. Сам Зинченко на это только усмехнулся невесело. - Знаешь, Леш, говорят, что в измене виноваты и тот, кто изменил и тот, кому изменили. Ирина хотела, чтобы я был рядом. Поставил ее и нашу семью на первое место. А я не смог ей этого дать. Вот и расстались. К слову, не на самой плохой ноте. - Насовсем? - А чего «Санта-Барбару» разводить? Люди взрослые, нервы друг другу трепать не стали, разошлись миром. - Все равно это… Вы меня извините, конечно, Леонид Саввич. Но заводить интрижку на стороне это подло. И женщину из семьи уводить – тоже. - Что, хочешь сказать, никогда не заглядывался на замужних? Из личного дела бывшего стажера Зинченко знал, что тот прилично помотался по гарнизонам, будучи военным летчиком. А, с учетом того, что в таких местах женщины, как правило, – скучающие супруги вечно занятого офицерского состава… КВС не удивился бы, узнав, что его сосед-красавец, с походкой как на параде и улыбкой, способной растопить любое сердце, не обходил своим вниманием хорошеньких, пусть и несвободных женщин. Но то, какой пылкой отповедью тот отреагировал на факт измены, характеризовало его редким праведником. - Ну знаете! – Лешка всерьез надулся на такое предположение. – Хотите верьте, хотите нет, но я даже в мыслях не стал бы! Я вообще… – второй пилот начал заводиться. - Тише-тише, рыцарь без страха и упрека! – Зинченко попытался его успокоить, уже откровенно веселясь. – Верю, что не стал бы. - А вот упреки были, – неожиданно ляпнул Лешка и тут же оборвал себя на полуслове. Леонид Саввич поневоле заинтересовался. - Что, Саша Кузьмина ревновала? Неудивительно, в экипаже столько красивых стюардесс, – старший пилот с усмешкой покачал головой, вспоминая первые недели службы Гущина в «Пегасе» и бортпроводницу Викторию, открывшую настоящую охоту на новичка. - Да она к вам, – отмахнулся Алексей и торопливо прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего. - Тааак, я не понял, – всерьез озадачился КВС. – Это ведь когда еще было! Мы еще вместе не жи… квартиру не снимали. Тогда-то почему? - Да ерунда, Леонид Саввич, – Гущин заполыхал ушами, вспоминая дела давно минувших дней. – У нас с ней только еще закрутилось все. Плюс я начал работать под вашим началом. Вот и расспрашивал ее о вас. И сам в разговоре упоминал часто. Возможно, слишком часто. Она пару раз съязвила по этому поводу, что, судя по всему, я не с ней, а с вами встречаюсь. Зинченко хмыкнул. В тот весьма бурный период притирки с неугомонным новичком он и сам постоянно приходил домой на взводе, радуя домашних свеженькой порцией историй об «этом стажере»… Но, как оказалось, это еще не все. Гущин легонько постучался затылком о стену и, глядя в пространство перед собой, задумчиво продолжил: - И, раз уж вспомнили сегодня про Канву… Когда мы летели над морем, и вы с Сашей выбирались из другого самолета, я не знал, за кого больше боялся. Ее живой увидел, но пока не узнал, что вы в порядке – даже порадоваться не смог. Хотя она на этот счет и слова не сказала, ни тогда, ни потом. Думаю, поняла, что я в тот момент испытывал. Стресс, все дела… Разговор с шуток перешел в плоскости предельно серьезные и, по-хорошему, его стоило остановить. Плавно свести на нет или переключиться на другую тему. Но Зинченко крепко завис над словами Гущина и несколько раз отчетливо повторил их про себя, убеждаясь, что не ослышался. «Не знал, за кого больше боялся». За свою девушку или своего командира? Вот уж выбор! И, если бы чувства самого Леонида были более ординарными, он бы только посмеялся над Лешкиными переживаниями. Однако теперь, в ключе разговора эти сомнения приобретали противоестественный и, чего греха таить, такой многообещающий оттенок, что старший пилот невольно поежился. Живое воображение играло с ним дурную шутку, превращая случайные обмолвки в неоднозначные намеки. Но тешить себя какими-то надеждами на этот счет было попросту глупо. Как говорится, не стоит искать кошку в темной комнате. По счастливому стечению обстоятельств, прерывать разговор не пришлось. В дверь позвонили, и Леонид Саввич пошел открывать, радуясь, что удержался от того, чтобы сморозить какую-нибудь глупость. А, когда Зинченко обнаружил на пороге сердитого, насупившегося и очень решительно настроенного Валерку, все бредовые мечтания о взаимности окончательно выветрились из его тронутого маразмом сознания. - Валер, ты откуда? Случилось что? – вместо приветствия летчик накинулся на него с расспросами, внимательно осматривая с ног до головы. Физически тот был точно в порядке, но вот морально… - Пап, тут такое дело, – младший Зинченко неловко помялся в дверях, всем своим видом намекая, что его неплохо было бы запустить внутрь, пока КВС не сообразил подвинуться. – В общем, я поживу у вас с Лехой какое-то время? А то я, похоже, из дома ушел. Только тут Леонид заметил за плечами у ребенка большой походный рюкзак и неизменную спортивную сумку в руках. В этот раз – набитую практически под завязку. И только командир настроился на соответствующее случаю тщательное выяснение обстоятельств, как сзади его огорошил подкравшийся Гущин. - О! Валерка! Конечно, проходи, давай! Чего застыл? Тащи шмотки в командирскую комнату, а я тебе пока покажу где у нас что. Вот туда, направо… Не спросив ни совета, ни разрешения, несносный стажер чуть ли не в обнимку потащил растерянного парня вглубь их жилья. Младший Зинченко едва успел стащить кроссовки в прихожей и неловко протиснуться мимо отца, застывшего от такой наглости. Надо отдать должное, Валерка скорчил виноватую рожу и даже голову в плечи втянул, явно ожидая родительского разноса. Впрочем, всему свое время… Хорошая трепка не помешает не только сыну, но и одному не в меру самодеятельному пилоту. Мало того, что он единолично принял решение за обоих Зинченко, так еще и набрался наглости подмигнуть Леониду, заталкивая Валерку в отцовскую комнату. Вот же прохвост! Но спорить было уже поздно. А выяснять отношения – еще рано. И, удивившись собственной реакции, Зинченко пошел следом за обоими охламонами. Судя по куче барахла, сын всерьез вознамерился остаться. Стоило созвониться с Ириной, чтобы узнать обстановку с того фронта. И прикинуть, как уместиться с вымахавшим оболтусом на одном диване… Если только на него откуда-нибудь чудом не свалится раскладушка, решив проблему так или иначе.