Особенности совместного проживания

Возвращение на родину после международных рейсов всегда сопровождалось для Алексея Гущина своеобразной ломкой. Он не спрашивал коллег, сталкивались ли они с похожими чувствами, и, если да, то проходило ли это ощущение с годами налета… Но его самого крепко корежило от обыденной разрухи, в которую приходилось нырять, пережив короткое погружение в другую среду. Внуковский аэропорт был чем-то вроде буфера, переходной зоны между разными реальностями, но стоило пересечь невидимую границу, на страже которой стоял шлагбаум платной парковки, как окружающий мир тускнел и облезал, почище Сайлент Хилла от звука сирены. Вокруг вырастали импровизированные свалки на пустырях, заставленные автомобилями пыльные обочины, угрюмые люди и стаи тощих бродячих собак – привычный давящий дискомфорт, заметный и понятный лишь на контрасте. Алексей трезво смотрел на вещи и прекрасно понимал, что идеализировать европейские или какие угодно иные страны попросту глупо. В любом городе, если уйти с туристического маршрута, отступить от картинной ухоженности парадных улиц, грязная пена реальной жизни полезет из всех щелей и затопит по уши. И нет разницы, где именно бродить – по неблагополучным кварталам французской столицы или окраине Москвы… Но, отстраненно наблюдая из окна автобуса за парой нетрезвых тел, оккупировавших половину проезжей части, Гущин в полной мере почувствовал, что вернулся в Россию. Пьянчужки безвольно барахтались поперек дороги. Видимо, они нацелились на ларек у остановки, но не рассчитали оставшихся сил и застопорили поток машин. Второй пилот прикрыл глаза, пытаясь подавить всколыхнувшееся раздражение из-за образовавшейся пробки. Ему не терпелось попасть домой. Снять форму. Принять душ. Плотно позавтракать. Увидеть Леонида Саввича. Почему-то упрямое сознание, жонглируя заманчивыми перспективами, старательно выпихивало последний, вроде бы не обязательный пункт на передний план. На приметный китель летчика с любопытством косились немногочисленные пассажиры, не побрезговавшие рейсовым автобусом. Основной поток выбирал такси или куда более удобный аэроэкспресс. Пользовавшаяся этим маршрутом ночная смена сотрудников летных служб давно разъехалась по домам – утро плавно подбиралось к полудню. Так что свободных мест вокруг хватало, но Алексей предпочел постоять, разминая задеревеневшие ноги. Чем, кажется, еще больше привлек к себе внимание. Пилот в общественном транспорте. Наверное, так же дико, как примелькавшийся телевизионный диктор в очереди на почте. Сложно поверить, что у устоявшихся в голове образов есть еще какая-то жизнь, помимо очевидной. Помнится, в первую ночь с новым соседом Лешка сам удивился, что Зинченко, оказывается, моется не в ботинках и может разгуливать по квартире босиком. Воспоминание позабавило, невольно заставляя улыбнуться. Вязкие после бессонной ночи мысли продолжали крутиться вокруг командира. Интересно, как прошел праздник? Хотелось узнать все в подробностях, раз не вышло поприсутствовать. Да и просто от души поболтать за кружкой чая. Даже странно, как успел соскучиться всего за три дня отсутствия. Но накануне, гуляя по летним парижским улицам, Гущин то и дело вспоминал о бывшем наставнике. Вел с ним один затяжной мысленный диалог и даже сделал несколько снимков на телефон, чтобы показать Леониду Саввичу особо приглянувшиеся виды. Вот только демонстрировать их, вероятнее всего, придется с вытянутой руки. КВС и раньше не жаловал попытки дружеского общения, но в последнее время совсем зажестил. Лешка твердо усвоил, что после кухонного разговора и посиделок за коньяком со всеми, в прямом смысле слова, вытекающими, командир решил вести свой лайнер четко параллельным курсом, не допуская и малейшего сближения. Будто жил бок о бок с посторонним. Но ведь они не чужие люди! Не только соседи, или коллеги, или любое другое из полдесятка прочих подходящих определений… Все это было слишком плоско, чтобы отразить реальное положение вещей. Поэтому противоречивая гущинская натура отчаянно не желала мириться с новым положением дел. Да, поначалу, почувствовав перемену курса, Алексей по привычке подыграл. Послушно перестроился, не искал лишних поводов для контакта, не старался обратить на себя командирское внимание, не порывался откалывать экстремальные маневры, ведущие к неизбежному столкновению… Однако выбранная Зинченко стратегия поведения вызывала ощущение, будто тот пытался вынужденно прогнуть их под чье-то чужое решение. Какие-то навязанные извне правила, обязывающие летчиков выдерживать дистанцию не только между самолетами, но и между собой. А пилоты, похоже, настолько привыкли следовать приказам, что покорно приняли к исполнению очередные изменения маршрута. Если бы Гущин на уровне чутья понял, что вызывает у Леонида Саввича неприязнь, он стал бы самым рьяным блюстителем границ. Навязываться Алексей не собирался. Но интуиция подсказывала – проблема не в этом. Вероятнее всего, накрученный Шестаковым и добитый Сазоновым, Зинченко опасался лишних слухов об их тандеме. Чего стоит тому же Романову, влегкую стравившему Лешку с Андреем, снова раздуть из мухи слона. Однако норовистый второй пилот никогда не считался с нормативами, если они казались ему абсурдом. И чем сильнее на него давили, пытаясь запихнуть в тесные рамки, тем энергичнее он сопротивлялся. Бесцельно шатаясь среди шумных туристов по парижским набережным, Гущин обреченно признал, что старательно отгораживающийся от него Леонид Саввич, наоборот, теперь казался гораздо притягательнее, чем прежде. В их отношениях снова появился азарт, поутихший было после Петропавловска. Раздражение на людей, лезущих не в свое дело, на поддавшегося домыслам командира, за время поездки перекипело в острую будоражащую злость. Он не желал отступаться от Зинченко и не нуждался ни в чьем чужом мнении или стороннем вмешательстве – пусть даже из самых лучших побуждений. Но и по старинке переть напролом Алексей не собирался. Если чему и научило его общение с КВС, так это взвешивать ситуацию. Леонид Саввич заставлял просчитывать ходы наперед, моделировать последствия каждого шага, следить за тенденциями показателей… И последние рейсы подтвердили, что нелегкая наука хоть и давалась младшему летчику со скрипом, но в небе окупала себя с лихвой. Воодушевившийся Леша стал неосознанно, даже не отдавая себе отчета, прикладывать новую стратегию к происходящему на земле… В общении с нарывающимся напарником, в попытках разобраться с мотивами Зинченко, в собственных переживаниях. Частично здесь проступало и тлетворное Мишкино влияние, с его редким талантом наблюдать, различая самые мелкие детали. Чувствовалось веяние едкой, будто кислота, трезвой рассудительности Саши Кузьминой, требующей надежной основы под любым сказанным словом. И все сходилось к одному: импульсивная безбашенность хороша для принятия экстренных решений в критических ситуациях, но в повседневной жизни пользу она вряд ли принесет. Наоборот, горячность может сыграть дурную шутку, как в случае драки с Сазоновым. Поэтому Гущин открыл своим ключом дверь квартиры и, как ни подмывало ломануться по комнатам в уличной обуви, неторопливо разулся. Пристроил китель на вешалку в коридоре. И лишь потом сунулся дальше, вовсе не собираясь сходу бросаться на шею Леониду Саввичу, который вряд ли разделит такие щенячьи восторги. Проверять, как отнесутся к его возвращению, следовало аккуратно. Зинченко обнаружился на кухне. Явно не выспавшийся, с мутными, как у киношного упыря глазами, ожесточенно сражающийся с подгорающей яичницей. Он не походил на похмельного человека, перебравшего накануне. И уж тем более – не походил на того, кто неплохо провел время в кругу семьи. Когда Алексей замаячил в дверном проеме, Леонид Саввич обернулся к нему, резко дернувшись, словно обжегшись. И Гущину показалось, что от мимолетом мелькнувшей болезненно горькой улыбки у командира вот-вот треснут губы. Правда, летчик взял себя в руки как всегда безупречно быстро и перекрыл гримасу другой улыбкой, из коллекции приветственно-нейтральных. - С возвращением. Брось вещи, умойся и давай за стол, пока завтрак горячий. Второй пилот решил не комментировать странно-позднюю трапезу и не лезть с ходу с расспросами о Валеркином дне рождения. Облизнулся на чужую кружку с кофе, получил традиционный тычок прихваткой в бок и весело залыбился. Вторая кружка уже стояла на столе, пока еще пустая, но явно дожидающаяся Лешки. И что-то подсказывало, что ждала его не только она… - Доброе утро! Я мигом, Леонид Саввич. Забежать к себе в комнату и кинуть чемодан было минутным делом, но Алексей невольно затормозил, натолкнувшись взглядом на небольшой кожаный футляр, лежавший посреди стола. Зинченко и словом не упомянул странный предмет, хотя кроме него оставить эту вещь было некому. Может, случайно забыл что-то свое? Или с праздника сувенир принес? Второй пилот осторожно взял в руки неприметную коробочку и, открыв ее, едва не ахнул. В ней лежали легендарные «Штурманские». Еще из книг о покорении космоса, которыми Гущин зачитывался в детстве, он знал, что именно с таким хронометром Гагарин отправился покорять космос. Этих часов не было даже у отца. И как подобное сокровище могло вот так запросто оказаться у него в спальне – уму непостижимо. - Ты где пропал? – Командир постучался в открытую дверь и осторожно заглянул, не дождавшись ответа от замершего компаньона. – Все остынет. - Леонид Саввич… – Гущин обернулся, все еще держа коробочку в руках. Поверить в происходящее у него никак не получалось. – Откуда? Это же… Алексею не удалось убрать из голоса восторженные нотки, и, глядя на вошедшего командира, он с удивлением заметил, как из глаз того уходит сонная муть, лицо разглаживается и светлеет. Словно отступила застарелая тревога, тяжело сутулившая плечи, гнувшая к земле. КВС подошел ближе к Гущину, переводившему взгляд с него на часы и обратно. - Штурманские, да. Неужели, узнал? – Теплота в голосе Зинченко была настолько искренней, что второй пилот почти физически ощутил, как от нее истаивает утренняя хандра. - А как же! Гагарин с такими в космос летал! Это же просто легенда, а не часы! Только… откуда? И почему здесь? - Пойдем в кухню. За завтраком поговорим, – Леонид Саввич бодро улыбнулся и, хлопнув его по плечу, первым показал пример. - Эти часы принадлежали моему отцу, – осторожно начал Зинченко, когда оба расправились с честно поделенной пополам яичницей. – Их раньше не продавали, ты, может, слышал… Они производились только для ВВС и выдавались военным летчикам вместе с дипломом об окончании училища. - Так выходит, ваш отец – тоже? – Разговоры о родственниках никогда не были популярной темой для бесед обоих летчиков. Какое-то общее представление о семьях друг друга у них, конечно, имелось. Но Лешка, например, никогда не задумывался, почему Леонид Саввич пришел в авиацию. Для него Зинченко и небо представлялись настолько неделимыми, будто командир уже родился за штурвалом. КВС кивнул: – Он служил летчиком-испытателем. Должно быть, в то время каждый мечтал о такой судьбе… Слово «карьера» тогда было не в ходу. - И что же? Разбился? – Гущин живо нарисовал себе возможное развитие событий, опираясь на богатое воображение. Бывший наставник только рассмеялся на такую драматичную версию. Но тут же посерьезнел, видимо, вспомнив свое детство. - Нет, что ты. Списали по здоровью. Достаточно рано по тогдашним меркам. Но медкомиссии очень строго работали, тем более в такой сфере. Вот и пришлось отцу уйти из авиации. - И он тогда вас стал готовить? - Если бы… – рассказчик криво усмехнулся. – Кроме неба его больше ничего не занимало. Да и не умел он ничего другого. Кое-как осел вахтером на проходной завода, сутки через трое. А оттуда быстро спикировал в постоянные запойные воспоминания о потерянной работе. Хотя, в принципе, эти его пьяные байки тоже можно назвать «подготовкой». Я наслушался, и сам подался в летное, едва только возраст позволил. Настолько хотелось из дома уехать, что еле дотерпел… - А отец? – Допытывался Лешка. – Он вами, наверное, все-таки гордился? В голову так и лезли непрошенные параллели с собственным родителем. До сих пор ведь не отпустило рьяное, полубезумное желание добиться признания своих успехов у сухого и требовательного авиаконструктора. - Не знаю, Леш. Вряд ли. Впрочем, он и пожил после моего отъезда в училище совсем недолго. Замерз спьяну года через полтора, уснул зимой почти у самого подъезда. Его так замело, что утром едва нашли… – Леонид Саввич недолго помолчал и вернулся к тому, с чего начался этот неожиданный разговор. И говорил Очень Спокойным Голосом. Таким спокойным и ровным, будто утюгом выглаживал все переживания, искорежившие душу много лет назад. – Мать мне тогда эти часы отправила вместе с новостями. Так что, считай, я именно с ними летать начал. - Тогда почему? …И как же Валерка? – В голове Гущина никак не укладывалась мысль, что такую вещь, настоящую семейную реликвию, можно доверить раздолбаю вроде него. Второй пилот не считал себя достойным столь ценного подарка. - У Валерки своя жизнь. Другая. Ты-то должен понимать. - Я понимаю. Правда. Но я… – Лешку раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось вцепиться в часы мертвой хваткой. И убаюкивать совесть, убеждая себя, что ничего не клянчил и Зинченко сам выбрал, кому отдать хронометр. А с другой – совесть не убаюкивалась и стыдила, ехидно шипя, что ничем не заслужил. - Уверен, ты будешь им отличным хозяином, – прервал его сумбурные сомнения Леонид Саввич, ставя твердую точку. И даже не слишком чуткому к оттенкам интонаций Алексею удалось расслышать за этими словами очень много других – не проговоренных вслух, но понятных и без того. Он был Зинченко дорог. И Гущин не нашел ни одной причины против того, чтобы в ответ на это молчаливое признание не обнять своего командира. Одного из самых близких своих людей.