Какая бывает любовь

Борис, симпатичный медбрат с усталыми глазами и веснушками на лице, шагал по длинному коридору. В руках он сжимал поднос с чаем и таблетками. Сегодня его шаги были чуть быстрее обычных, а взгляд беспокойнее. Медбрат вошел в больничную палату. Алевтина сидела, прижав колени к груди, и смотрела в окно, где дождь стучал по решёткам. — Не спишь? — Борис поставил поднос на тумбу, стараясь не встретиться с её взглядом. Алевтина резко обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то дикое, радостное и пугающее. — Я ждала тебя, — сказала она. — Я всегда жду. Борис чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он знал, что Алевтина опасна, но когда она смотрела на него так — с этой странной, нездоровой нежностью, — он забывал обо всём. — Пей чай, — пробормотал он, отступая к двери. — И таблетки не забудь. Алевтина наклонилась вперёд, и её пальцы схватили его за рукав. — Ты боишься меня? — спросила она, и её голос звучал то ли как насмешка, то ли как мольба. Борис не ответил, но и правда боялся. Только не её, а себя. — До завтра, — сказал он, вырывая руку. — Ты сегодня какой-то хмурый. Что не так? Борис помолчал немного, но сдался: — Мне очень стыдно. — Но за что? — Я слышал, что тебя облили ледяной водой. Не понимаю я этих методов. Если бы я не ушел тогда, если бы мог что-то сделать… — Ты можешь. Посиди со мной. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал о ночном визите Троя? Странно, но Алевтина и сама не знала, как относится к поступку насильника. Странным образом она понимала, что заслужила наказание, но всё равно нуждалась в защите. Плохая она или нет, Трой поступил чудовищно, но всё же Борис не должен об этом узнать. Алевтина переключилась с посторонних мыслей и снова засияла. Пошарив рукой под подушкой, она извлекла оттуда три листа бумаги. — Сюрприз. Новый выпуск твоего комикса. Всю ночь провозилась. — Слушай, ты меня так избалуешь. — Таков мой план, — хихикнула Алевтина. Борис наконец-то улыбнулся и принялся разглядывать подарок. Алевтина размечталась, наблюдая за неподдельной радостью. Счастье другого человека по какой-то странной причине передалось ей, и в этот момент Алевтина могла бы нарисовать ещё с десяток комиксов, лишь бы продлить момент. — Слушай, это вещь! — с восхищением заключил Борис. — Кстати, не мог не заметить. Парня и девушку зовут Борис и Алевтина? — Ну и что? — Алевтина раскраснелась и отвернула голову. — Это было первое, что пришло на ум. — А еще в сцене на ужине Борис ест рагу с куриной печенью, — медбрат состроил брезгливую гримасу. — Ненавижу печень. — А что ты любишь? — удивлённо, почти напугано спросила Алевтина, как будто ей только сейчас пришло в голову, что она совершенно ничего не знает о парне, в которого влюбилась. — Серьезно, мы ведь ничего друг о друге не знаем. Какие у тебя хобби или привычки? — Хм, надо подумать. А у тебя? — Ну-у… горячая ванна! Да-да, ненавижу принимать душ, люблю нежиться в ванне с пеной. Воды так много, что можно опуститься с головой, и на минуту все звуки этого мира отключаются. Остаётся приятный белый шум. — Мило, — Борис не заметил, как провел рукой по ее плечу и спустился по предплечью к запястью, а затем до самой ладони. — А я люблю вставать в пять утра и гулять по городу, когда все ещё спят. Я называю это свиданием с городом. — Кстати, ты пахнешь свежей выпечкой, — она не могла перестать смотреть ему в глаза. — Не знаю, почему мне пришло это в голову. — А ты… — Борис нагнулся и показательно громко понюхал Алевтину снизу вверх. — Ты пахнешь орехами. — Правда? Орехами? — Алевтина рассмеялась. — Мне никто этого не говорил. — Ты знаешь, я… — на секунду Борис задумался так, что перестал дышать, но вскоре ожил и выдохнул. — Я рад, что мы подружились. Подружились. Алевтина не расстроилась. Это и так была высокая награда, учитывая ее бэкграунд. Она имела честь дружить с таким хорошим парнем и на данном этапе мечтать о большем было бы наглостью. — Я тоже рада, но мы же оба знаем, кто я. Все эти разговоры о комиксах и горячих ваннах такие невинные, что легко забыть о других моих хобби. Мне нравятся убийства, и я ничего не могу с этим поделать. Люди вечно смотрят, улыбаются и хотят чего-то. Они рождаются, ходят в сад, школу, университет, находят работу, влюбляются, женятся, заводят детей, хоронят близких, стареют и умирают. Всё это так примитивно, так скучно. — Это называется жизнь. — Мне нравится сама мысль, что я могу нарушить привычный порядок вещей. Я обрываю жизни и вижу боль. Страдание — единственная искренняя эмоция, потому что ее не спрячешь. Мы можем притворяться кем угодно, изображать любые чувства, но когда нам больно — нам больно. Этого нельзя не заметить. Ничто не спрячет страдание, если человеку плохо. Правда в том, что я не понимаю, почему любящий убивать человек не может считаться здоровым и рассудительным. — Может. Поэтому его и отправляют в тюремную камеру, а не больничную палату. Борис посмотрел на нее то ли с жалостью, то ли со стыдом, но в глазах точно читалось участие и желание помочь. — Знаешь, в чем правда? Нет никакой последовательности, жизнь непредсказуема и коротка. Люди болеют, дети пропадают, пары распадаются. Мир и без тебя полон боли и слёз. Вот такой он, этот привычный порядок. Он в полнейшем беспорядке. Почему бы не нарушить его? Люди унижают друг друга, бьют, изменяют, разводятся, спиваются и умирают. Почему бы не нарушить этот порядок? Ты когда-нибудь думала об этом? Создать здоровые отношения, здоровую семью, здоровую жизнь. Тогда бы ты увидела страдания — единственную искреннюю эмоцию — на лицах завидующих. Тех, кто не смог, когда ты смогла. Подумай, ведь нарушить систему можно еще и по-другому. По-доброму. Разве нет? — Убийства не приносят ничего нового? — Нет, потому что они и так повсюду. Смерть — единственная гарантия жизни. — А за что держишься ты? — За время с любимыми. За своего кота Рыжу. За возможность быть молодым. Я держусь за то, что хорошо, потому что хорошо — это что-то хрупкое и нестабильное, что-то, что нужно всё время поддерживать и оберегать. И если у тебя получится, вот тогда ты и нарушишь привычный порядок. Алевтина замерла, глядя на свои дрожащие ладони. В них не было крови, но она чувствовала ее — липкую, невидимую, въевшуюся в кожу. Вдруг, как удар молнии, ее пронзила мысль: а что, если бы она не убивала? До этого момента ее жизнь казалась ей логичной, даже оправданной. Мир был жесток к тем, кого она любила, к отцу, к Адаму, к НЕЙ, и Алевтина лишь отвечала ему тем же. Делала то, чему ее учили с детства. Но теперь перед ней разверзлась бездна сомнений. Разве нельзя было посвятить себя чему-то иному? Привычный уклад ее жизни рушился. Все принципы, на которых она строила свою реальность, оказались хрупкими, как стекло. Ее сердце сжалось от ужаса. Сколько жизней она оборвала? Сколько боли принесла? Порядок можно нарушать по-разному. Не разрушая, а создавая. Не отнимая, а давая. Алевтина закрыла глаза. Ее старый мир рассыпался в прах, но в этом хаосе появился проблеск, слабый, как первый луч после долгой ночи. Может, еще не поздно? Возможно, именно сейчас, в момент полного крушения, начинается ее настоящая жизнь. Не полноценная, не та, что у других, не такая жизнь, которую можно прожить долго и счастливо. Другая. Короткая. Ровно до того момента, пока Гонсалес не отправит ее в тюрьму. Всего несколько недель она могла жить так, как никогда даже не пробовала. По какой-то причине ей хотелось слушаться Бориса так же, как когда-то слушалась тех, кого боготворила. Но в отличие от них, Борис хотел донести до неё нечто иное, не такое, как другие. Нечто противоположное. Показать место в душе, в котором Алевтина доселе не бывала. — Борис, что мне делать? Если я хочу попытаться, то какой первый шаг? — Ты и сама знаешь. Пойдем со мной. *** Тихий коридор психушки тонул в полумраке. Флуоресцентные лампы мерцали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Борис шёл впереди, ведя Алевтину за руку. Она сжимала в пальцах краешек больничного халата, словно ребёнок, боящийся темноты. За дверью в зале досуга сидела Даша. Алевтина сделала шаг вперёд. Борис подбадривал ее сзади, но все его слова превращались в неразборчивый шелест, и Алевтина не слушала. Она не думала, что будет так страшно. А еще страшнее понимать, что если Даша начнет перечислять преступления сестры, это услышит Борис. Он узнает еще больше, чем сейчас, и отстранится навсегда. Поймёт, что ошибался, что грех слишком велик и помочь Алевтине невозможно. Но достойного пути назад не было, только позорный, а это еще хуже. — Привет, — прошептала Алевтина. Даша медленно обернулась, её глаза наполнились болью и гневом. — Ты… — прохрипела она, и в этом одном слове было столько ненависти, что даже Борис невольно отступил. Продолжение следует...