Какая бывает любовь

Алевтина стояла неподвижно. Вдруг её пальцы дрогнули, и с губ сорвалось: — Прости. Это было не просто слово. Это была искра в кромешной тьме её сознания. Может, впервые за годы безумия она действительно понимала. Даша сжала кулаки. Слёзы катились по щекам, но в них уже не было прежней ярости — только бесконечная усталость. — Ты думаешь, это что-то изменит? Алевтина опустила голову. — Нет. Но я должна была сказать. Тишина снова накрыла комнату. Где-то за стеной кричал пациент, а часы монотонно отсчитывали секунды. Алевтина повернула голову чуть влево, к Борису, давая беззвучный сигнал. Парень всё понял и отошел подальше. Тогда Алевтина вновь обратилась к сестре. — Прости меня за всё. — Нет, Алевтина, это ты меня прости. Прости, что я родилась. Прости, что ты возненавидела меня. Прости, что ты захотела убить меня. Прости, что я так и не умерла. Прости, что доставила так много хлопот своим существованием. Прости, что даже в психушке вынуждена жить вместе со мной. Прости, что тебе приходится извиняться. Прости за всё, Алевтина. — Даша вытерла слезы с лица и спросила: — Как ты спишь по ночам? Ты испытываешь угрызения совести? Алевтина молчала, как будто испытывала терпение сестры. На деле же, она мысленно перебирала мешочек в сознании, который был полон фраз на все случаи жизни. Она искала, вдруг там будет хоть что-то подходящее, чтобы помочь Даше понять и смягчиться. Но мешочек был пуст. — Как можно простить того, кто сам себя простил давно? — спросила Даша, а боковым зрением изучала имеющиеся в распоряжении предметы в зале досуга. Ей нужно было знать, что под рукой есть оружие. Алевтина могла выкинуть что угодно. — Прощать нужно тех, кто сам не может себя простить. Тех, кто мучается и жалеет. — А может… — Алевтина обреченно уставилась в пол. — Может, я была войной, а теперь стала миром? — Если и так, Алевтина, то в этой войне было слишком много жертв, и я — одна из них. Я не могу увидеть мир, которым ты стала, так как пала жертвой войны. Или ты думаешь, что можно переписать историю? — Нет, не думаю. Прошлого не изменишь. — Да. Всё уже сделано. Алевтина сделала неуверенный шаг, чтобы присесть на стул, но едва она шелохнулась, как Даша отстранилась подальше, придерживая руками живот. Алевтина поняла, что Даша будет участвовать в диалоге ровно до тех пор, пока сестра стоит и не двигается, как музейный экспонат. — Ты понимаешь, что мне страшно, когда ты рядом? Я не знаю, чего от тебя ждать, и мне страшно. Ты вроде просто стоишь и ничего не делаешь, а мне хочется взять нож и защищаться. — Я больше ничего тебе не сделаю. Ты можешь спать спокойно. — И что, ты теперь решила стать хорошей? — Само это слово, сказанное по отношению к Алевтине, вызвало у Даши приступ тошноты. — Я многое здесь поняла. Это не значит, что я изменилась, я просто поняла то, чего раньше не понимала. Тебе я причинила слишком много боли, но больше я так не хочу. — Я тебе наскучила? — Я лишь хочу увидеть, что будет, если поступать по-другому. — Знаешь притчу про бабочку? Ребенок играл во дворе, как вдруг бабочка села ему прямо на ладонь. Малыш впервые увидел бабочку и спросил у отца, живая она или мертвая, на что отец ответил: всё в твоих руках. И правда, в его силах было оставить бабочку живой или сжать руку в кулак. Всё в твоих руках, Алевтина. — Я убила слишком много бабочек… — сказала Алевтина, как будто только что осознала, и тепло охватило ее, но не приятное тепло, а горячее, почти обжигающее, заставляющее тело медленно и мучительно тлеть. — Ты помнишь их имена? Помнишь Жанну и Рому? А Жору? Владу и Вадима? Может, родителей Вани? Ты помнишь их, Алевтина? — Да. Я помню. — Алевтина хотела убежать и спрятаться. Это было невыносимо. — У меня не было отца, который скажет, что всё в моих руках. У меня был отец, который советовал сжать руку в кулак и посильнее. — Знаешь что? — возмущенно крикнула Даша. — У меня был тот же самый отец. — Был ли? — устало усмехнулась Алевтина. — Или всё же тебе повезло? — Знаешь, что самое ужасное, Алевтина? Ты — моя сестра! Моя родная кровь! Мы могли помогать друг другу в жизни, мы правда могли стать сестрами. Невзирая на то, что вкладывал в нас отец, мы могли быть сильнее этого. У меня могла быть сестра, на которую можно рассчитывать. С твоими силами и умом мы могли сохранить столько жизней! Как можно было быть такой жестокой даже со своей роднёй? Казалось, раны, которые уже заросли, открылись вновь, и остановить кровь могли только ответы. Ответы на раздирающие душу вопросы. Казалось, даже сейчас какая-то частица Даши верила, что Алевтина способна наложить этот пластырь, дать ответы. Она не хотела видеть ее, не хотела думать о ней и знать, но всё же… почему? Почему? Ей просто нужно было знать, почему? Почему она такая? Почему она делала то, что делала? Почему? — Могли бы. — Сказала Алевтина. — Бывало, я тоже об этом думала. Что было бы, если бы я выбрала тебя. Прости еще раз. Сильнее всего Даша боялась, что представит что-то ужасное и сотрет Алевтину с лица земли. Может, так и нужно было сделать, но для Даши правильнее вообще не вспоминать, что у нее есть сестра. Разговор оказался слишком сложным, больше она не могла выносить Алевтину. Сестры смотрели друг другу в глаза. Слова не требовались. Алевтина поняла, что исчерпала запас терпения. — Мне лучше уйти. Она поторопилась вернуться к Борису. Лишь один вопрос до сих пор не давал Даше покоя. Вопрос, на который Алевтина точно знала ответ и не было ни одной причины, чтобы она не могла его дать. Пока сестра ещё была в поле зрения, Даша крикнула: — Стой! И Алевтина застыла и обернулась. — Ты знаешь, кто такая Альбина Старкова? В школе её называют Авикеджи. Алевтина улыбнулась и кивнула. — Наша двоюродная сестра. С этими словами Алевтина ушла, а Даша вернулась в своё кресло. Двоюродная сестра. Значит, Захар — родной брат человека в черном плаще. Но почему никто из них об этом не говорил? Может, Захар ненавидел Александра Старкова? За причинами не нужно ходить далеко. Наверняка он стыдился, что его брат — бандит и убийца. Журналистка тоже ничего не говорила, но всегда была неким ангелом на плече. Только сейчас Даша поняла, что Авикеджи пусть и не разделяла её веру в мистику и проклятия, окружающие школу, но оберегала и спасала каждый раз без всяких условий. Так, как поступает настоящая сестра. Внезапно Даше очень захотелось увидеть упертую и неверующую, но всё же родную Альбину Старкову. Но сейчас это было невозможно. Как ни жаль, а сила мысли телепортом не являлась и не умела переносить людей через время и пространство. *** Алевтина брела по коридору в сопровождении Бориса и размышляла обо всём, что сегодня услышала от Даши. Ей не хотелось обсуждать это ни с кем, но она хотела думать и делать выводы. Они остановились у окна, выходящего на унылый больничный двор. Алевтина смотрела вдаль, на серые деревья. Борис смотрел на нее. На ее пальцы, на бледные губы. Он чувствовал себя виноватым, что свел двух сестер в нелегком разговоре, оставил обеих в смешанных чувствах. И всё же восхищался, что Алевтина нашла в себе силы и попросила прощение, хоть и знала, что это ничего не изменит. Но она слушается его, рисует комиксы и пахнет орехами, а ещё является для него самой большой загадкой. И вдруг, без всякой причины, без всякой логики, Борис почувствовал непреодолимое желание прикоснуться к ней. Он сделал шаг вперед, сердце бешено колотилось в груди. Алевтина обернулась, ее глаза расширились от удивления и… надежды. Борис наклонился, его губы коснулись ее. Это был не страстный поцелуй. Скорее, нежный, робкий, почти невесомый. Поцелуй, полный невысказанных слов и надежд. Поцелуй, который говорил больше, чем любые слова. Он почувствовал, как ее губы дрогнули под его губами, как ее тело расслабилось. Он почувствовал ее тепло, ее запах, ее дыхание. И в этот момент он понял, что чувствует… что-то. Что-то, что он не мог объяснить, что-то, чему пока не мог дать название. Когда они отстранились друг от друга, Алевтина посмотрела на него с такой благодарностью, с такой любовью, что у Бориса перехватило дыхание. Он знал, что у них нет будущего. Но он также знал, что этот поцелуй был началом чего-то нового. Чего-то, что изменило его жизнь навсегда. Продолжение следует…