Иные жизни

      Мальчишке, пришедшему в этот раз на переговоры вместе с главой Института, наверняка едва исполнилось восемнадцать. Высоченный, плечистый, серьезный — ловит каждое сказанное слово, стараясь ничего не упустить, а во взгляде нет-нет, да проскользнет чисто мальчишеское еще любопытство. И по сторонам оглядываться не перестает, рассматривает все подряд — лес и фейри… Нуад в какой-то момент встречается с ним глазами, но тут же отворачивается. Он не любит таких — слишком внимательных, беспристрастных. Такие всегда видят в первую очередь недостатки, а у Нуада их хоть отбавляй, как бы он ни привык отвлекать от них ловкостью и обаянием. Нуад не хочет, чтобы их замечали.       Поэтому слишком пристальный взгляд юного нефилима ему не нравится.       В какой-то момент, правда, Нуад снова косится на него. Разглядывает исподтишка. Нефилим как нефилим. Форма, руны. И внимательные серые глаза, прожигающие в Нуаде дыру.       Когда тот все-таки позволяет себе снова посмотреть прямо в них, нефилим улыбается в ответ.       Ужасно неуместно.       Старший одергивает его вполголоса. Явно собирается потом отчитать.       Нуад смотрит себе под ноги и усмехается — какая неловкость, какой позор: слишком широко ты, мальчишка, улыбаешься мерзким лесным выродкам. Нуад слишком давно живет, чтобы такие моменты его задевали, чтобы вызывали что-то, кроме смеха.       Но когда он смотрит на вновь бесстрастное лицо парнишки, то понимает, что не отказался бы еще раз увидеть его улыбку.              Ему выпадает шанс на следующий день, когда нефилим — Бэрр — приходит к границе. Он стоит около нее четыре часа, пока Нуаду не наскучивает его испытывать, и он не выходит.       Мальчишка улыбается — изгибающимися губами, глазами, кажется, всем собой. Нуаду так жаль мимолетности этого момента, его хрупкости увядающего цветка. Ему не хочется, чтобы эту улыбку стерли, как вчера.       Но он слишком долго живет, чтобы надеяться на обратное.

* * *

      Нуад поит его сладким белым вином, пахнущим медом и летом. Те же запахи витают в прогретом воздухе. Они с Бэрром лежат на лугу, прямо на цветущем клевере; белые и красные соцветия путаются в волосах Нуада. Солнце скоро начнет клониться к закату, но сегодня это не означает скорое расставание. Сегодня Бэрру не нужно спешить в Институт, и как только сядет солнце, Нуад поведет его к заливу, слушать, как поют русалки.       — Я никогда не видел столько шрамов у фейри, — Бэрр протягивает руку, обводит шрам на лице. Пальцы у него жесткие, шероховатые, но прикосновение все равно выходит осторожным.       — Едва ли ты встречал настолько старых фейри, — отвечает Нуад.       — А Королева?       — Королева не в счет, она же Королева, — усмехается Нуад.       — Почему? — Бэрр как всегда собран.       — Еще один вопрос, и я решу, что ты здесь, чтобы выведывать тайны Летнего Двора, — со смехом отзывается Нуад.       — Нет, — серьезно отвечает Бэрр.       Нуаду хочется рассмеяться и сказать, что он знает. Как и то, к чему все придет. Только не знает — когда… Они еще друзья или уже можно потянуться и поцеловать желанные губы, глядя, как темнеют от страсти спокойные серые глаза? Нуаду этого хочется. Но он осторожничает, выжидает, как хищник, подманивает поближе, чтобы не дать шанса сбежать.       И чтобы не ошибиться.       Он дотягивается до своего бокала с вином, отпивает, чтобы промочить внезапно пересохшее горло.       — Только твои тайны, — а вот теперь Бэрр улыбается.       Нуад хмыкает.       — Не скажу, — говорит он.       — Ничего? — голос Бэрра звучит, пожалуй, даже обиженно.       — Не скажу, сколько мне лет, — уточняет Нуад. — И да, ты настолько предсказуем.       Бэрр опирается на руки позади себя.       Нуад смотрит снизу-вверх на его лицо, беспечно подставленное лучам солнца. Находит его пальцы своими, обводит руну на тыльной стороне ладони. Это же уже можно?..       — Это руна таланта? — уточняет Нуад, когда Бэрр переводит взгляд на него.       Тот кивает.       — И какие же таланты она дарует? — Нуад изгибает бровь.       Бэрр не ведется на насмешку, не стесняется. И не отвечает. Он снова протягивает руку, чтобы коснуться шрама.       — Ты его так не сотрешь, — хмурится Нуад.       — Я и не хочу, — ладонь Бэрра замирает на щеке. А потом он наклоняется, загораживая собой солнце, и целует Нуада. Одно лишь касание губ губами, не очень долгое, почти целомудренное, но и это — гораздо больше, чем Нуад ожидал.       — Это тоже было предсказуемо? — едва слышно спрашивает Бэрр.       — Главное, что это было восхитительно, — уклончиво отзывается Нуад и за затылок привлекает к себе, чтобы поцеловать уже всерьез.       Солнце садится, но они так никуда и не уходят.       В конце концов, дни, когда поют русалки, случаются чаще, чем те, в которые удается получить столь желанные поцелуи.

* * *

      Шаг вправо, выпад, пригнуться. Над головой шелестит листвой задетая бамбуковым посохом ветка. Нуад морщится и возвращается на исходную позицию. Врагов, даже воображаемых, надо поражать беззвучно…       Чуть влажная от вечерней росы трава мягко пружинит под босыми ногами. В воздухе пахнет землей и ночными цветами, вместе со стрекотом кузнечиков иногда доносится негромкое пение, шелест перьев или едва слышные шаги мягких лап.       Нуад умеет слушать. И сразу замечает, когда привычные звуки разрезает глухая тишина. Он прикрывает глаза, позволяя подняться так и норовящим поползти вверх уголкам губ. Пришел…       Шаг вправо, выпад, пригнуться. На этот раз ему удается не задеть ни листочка. За спиной слышатся медленные хлопки.       Бэрр стоит, прислонившись спиной к стволу мощного дуба, и в чем-то кажется таким же крепким и даже неповоротливым. Нуад знает, насколько это впечатление обманчиво. Он делает круг по поляне, склоняет голову, разминая шею — Бэрр следит за каждым движением: мазнувшими по плечам волосами, сбегающей по голой груди каплей пота и пальцами, крутанувшими посох.       Едва заметно усмехается, когда Нуад жестом подзывает его к себе. Качает головой. Нуад насмешливо вскидывает брови — боишься? Видит, как темнеют серые глаза, знает, что провоцирует, и не может удержаться. Встряхивает собранными в хвост волосами и смотрит, пока Бэрр не шагает на поляну.       Нуад едва успевает отшатнуться от удара и поставить блок. На лице у Бэрра абсолютно непроницаемое выражение, но в глазах дрожит насмешка. Нуад делает все, чтобы ее стереть, и у него более чем получается.       — Чему тебя только учат? — с ехидством тянет он, обходя Бэрра по кругу. — Не можешь справиться с каким-то фейри?       — Каким-то? — Бэрр, не оборачиваясь, перехватывает конец посоха и дергает к себе, едва не заставив потерять равновесие. — Скромность тебе не идет…       — А что идет? — Нуаду все же удается достать Бэрра в плечо. Потом, правда, приходится отступить, чтобы не попасться в захват, а Бэрр шаг за шагом идет следом, нанося удар за ударом. Почти прижимает все к тому же дубу. Почти — но Нуад отталкивается посохом и взбегает по стволу, секунду спустя спрыгивая на землю за спиной Бэрра. Вернее, туда, где тот стоял…       — Самоуверенность, — Бэрр рывком выдергивает посох у него из рук и отбрасывает в сторону.       Нуад смеется, шагает навстречу — но вместо того, чтобы напасть, уходит вправо, подхватывает с травы посох. Разворачивается и бьет уже им.       Бамбук ложится в ладонь Бэрра.       Еще обмен ударами. Нуад чувствует, как начинает сбиваться дыхание. Все-таки в выносливости с нефилимом не поспоришь… Он открывается, и Бэрр бьет не задумываясь. Правда, все равно рассчитывая силу, так что на землю Нуад падает, но определенно без сломанных ребер. Бэрр тут же наваливается сверху, придавливает ноги.       — Сдаешься? — спрашивает серьезно.       — Власти Конклава? — щурится Нуад.       — Мне, — выдыхает тот.       Он уже не ждет подвоха, поэтому перекатиться и оказаться сверху оказывается на удивление просто. Посох ложится под подбородок Бэрра, Нуад давит на него чуть сильнее, чем требуется.       — А ты? — спрашивает он.       Бэрр тянется к нему и целует, несмотря на замерший у шеи посох.

* * *

      — Эта рыжая… — Нуад чуть поворачивает голову на коленях Бэрра, чтобы взглянуть ему в лицо.       — Ее зовут Хайолэйр, — напоминает тот.       — Бедная девочка, — мельком сокрушается Нуад, и Бэрр дергает его за прядь волос, но улыбается. Он так часто ему улыбается — а Нуад все никак не привыкнет, как болезненно сладко от этого замирает внутри.       — Она в тебя влюблена, ты знаешь? — продолжает Нуад. Задумчиво повторяет: — Хайолэйр…       Бэрр пожимает плечами.       — Возможно.       — Возможно? — Нуад ловит его руку, гладит большим пальцем ладонь. — Не «возможно», а «да». Я же вижу.       — Мы знакомы целую вечность, — отзывается Бэрр, сплетая их пальцы. — С самого детства.       Нуад прижимает их руки к щеке.       — Милая девочка, влюбленная в лучшего друга… Ужасно.       — Не заметил в твоем голосе особенного сочувствия, — Бэрр отводит с его лица волосы, потом, усмехаясь, пытается щелкнуть по лбу, но Нуад перехватывает и вторую его руку.       — Таким нельзя сочувствовать, — отрезает Нуад. — Сегодня ты им сочувствуешь, а завтра они крадут у тебя возлюбленного.       Бэрр смотрит на него слишком долго и слишком пристально. Нуад все еще не любит этот его взгляд.       — Что? — в конце концов переспрашивает он.       — Ты ревнуешь, — отвечает Бэрр. — К Хайолэйр.       — К влюбленной рыжей? — Нуад усмехается и отворачивается. — Нет.       — Тогда к кому? — не отстает Бэрр. Настойчивый, въедливый…       Но Нуад приподнимается и целует его, отвлекает, заставляет забыться.       «Ко всему миру и времени, которое тебя заберет», — думает он.

* * *

      — Ты сегодня какой-то не такой, — произносит Бэрр, лежа на траве рядом.       Замечание не требует ответа, ни прямого, ни уклончивого. Нуад этому рад.       Он смотрит в небо и думает, что надо запомнить этот день. Как пахнет смятой травой, как на лице Бэрра играют солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви дерева. Какие светлые у Бэрра глаза, как вода в горном ручье.       — Что-то случилось? — спрашивает тот.       — Нет, — отвечает Нуад, и это пока правда. Еще ничего не случилось.       — Хорошо, — Бэрр щурится, глядя на солнце, и садится. Нехотя вздыхает: — Мне пора возвращаться…       — Подожди, — тянет его за рукав Нуад. — Побудь со мной еще.       Бэрр колеблется, и он добавляет:       — Или тебя заругает наставник? Или мама? — Он тоже садится и скорбно качает головой. — Тогда, конечно, надо бежать домой…       Бэрр со смехом снова заваливает его в траву.       На закате Моргенштерн с союзниками-фейри нападет на Дублинский Институт, но Бэрра там не окажется.       Пусть этот вечер продлится дольше. Потому что завтра не будет.

* * *

      Кто-то сказал, что годы бессмертных текут незаметно. Это ложь — Нуад знает точно, он ни о чем не забывает и в первую очередь о течении времени.       У него на глазах растет юный лорд. Нуад учит его всему, что тот должен уметь, рассказывает о мире людей и о их роли в нем. Нуад не рассказывает сказок и никогда не приукрашивает события. Даниэль должен учиться сам делать выводы из услышанного и поворачивать события в свою пользу. Иначе в этом мире не выжить. Когда-нибудь — очень скоро — Даниэлю придется решать за остальных. Тяжела голова, что носит корону.       Нуад надеется, что Даниэль будет хозяином своему сердцу. Что он будет принимать решения холодно и взвешенно.       Но однажды Даниэль приходит к нему, и Нуад понимает, что надежды не оправдались. В глазах у него та растерянность, смешанная с надеждой, какая бывает только в первый раз.       — Кто? — спрашивает Нуад.       — Арин Фицпатрик, — отвечает Даниэль.

* * *

      — Гарантии Бэрра вас устроят? — спрашивает Макс, проезжаясь по больному с той удивительной легкостью, которая выходит только случайно. Захочешь сделать больнее нарочно — не получится.       Но Нуад не должен думать о себе. Он должен думать обо всех, чего бы ему лично это ни стоило. Опять.       — Ты уверен, что он будет на нашей стороне? — сам он в этом совсем не уверен, скорее наоборот.       Макс колеблется, прежде чем ответить. И это неудивительно — едва ли прошедшие двадцать лет что-то изменили для Бэрра.       — Бэрр хороший нефилим, — в конце концов говорит Макс.       — Для меня это не самая лучшая характеристика, — совершенно искренне отвечает ему Нуад.

* * *

      — Тебе не кажется, что я уже не мальчишка, чтобы держать меня на пороге? — спрашивает Бэрр, когда Нуад, наконец, выходит к нему.       — Думаешь, должность главы Института дает тебе преимущества передо мной? — Нуад вскидывает брови.       Бэрр отвечает ничего не выражающим взглядом, от которого внутри каждый раз болит застаревшей, тупой болью.       Это ты. Это и ты тоже его сломал, — говорит Нуаду эта скованная неподвижность когда-то улыбчивого лица.       — С чем пришел? — Нуад не собирается торчать тут вечность. Он бы и не вышел, если бы Его Егошество Лорд собственной персоной не попросил. А говоря проще, Даниэль запаниковал, что папенька Арин тут по его душу взглядом деревья сверлит.       Знал бы он, по чью душу Бэрр пришел на самом деле. И одним этим ее уже вынул.       — Поговорить, — Бэрр смотрит вроде бы прямо на Нуада, но при этом как будто мимо.       Тот молча разворачивается и идет к лесу. Не стоит пускать неудобные для них обоих слухи.       Нуад понятия не имеет, о чем пойдет разговор. Перед ним давно не тот предсказуемый мальчишка… Но в любом случае стоит держаться отстраненно и собранно.       У них обоих есть обязанности.       Но ни отстраненностью, ни собранностью и не пахнет, когда они остаются вдвоем, и Нуад не может удержать на языке:       — Ты меня ненавидишь?       Бэрр смотрит ему в глаза.       — Если мы собираемся хоть как-то изображать союзников, то это, знаешь ли, может помешать, — продолжает Нуад.       — Я хочу попросить тебя уехать, — четко выговаривает Бэрр.       Нуад молчит достаточно долго, чтобы ему пришлось продолжить, объясниться, но Бэрр ничего больше не говорит.       — Думаешь, ты можешь просить меня о таком? — Нуад вскидывает брови.       — Я не справляюсь, — прямо признается Бэрр, и желание увиливать, насмешничать и притворяться растворяется без следа.       — Тебе придется справиться, — просто отвечает Нуад. Он ничего не уточняет, как и не позволяет себе укорять — «я же справляюсь».       — Я не могу, — Бэрр стоит перед ним — повзрослевший, сильный, преодолевший все, — а Нуад снова видит того мальчишку, которым он был когда-то.       Так давно для Бэрра.       Как будто только вчера для Нуада.       Он подходит ближе, и Бэрр скрещивает руки на груди.       — Я не могу уехать, не сейчас, — с некоторым даже сочувствием говорит Нуад. — У меня тоже есть обязательства.       — Это не так долго, — отвечает Бэрр. — Что для фейри смертная жизнь?       Его голос абсолютно бесстрастен, как и лицо. Но Нуад все равно чувствует горечь, повисшую в воздухе, пропитавшую все кругом.       — Нет, — отрезает он. Отворачивается — Бэрр и сам найдет дорогу назад…       — Я любил тебя, — не признание, а упрек, удар в спину.       Нуад оборачивается, чтобы ответить лицом к лицу. Чтобы так же бросить — вызывающе, горько и больно.       Вместо этого он в пару шагов оказывается рядом, сгребает воротник форменной куртки… Замирает.       «Останови меня».       Целует.       «Оттолкни».       Хватается за Бэрра, вспоминая и изучая заново изгиб шеи и широкие плечи.       «Уходи».       Насколько проще было бы не получить ответа — но Бэрр прижимает к себе и целует так жадно, так торопливо. С таким застарелым голодом.       Нуад отстраняется сам. Смотрит в потемневшие глаза.       — Я тебя не простил, — говорит Бэрр.       Нуад кивает:       — Не прощай. — И потом добавляет: — Но приходи.

* * *

      — Он опять пришел, — говорит Даниэль, без стука заходя к Нуаду. — Что ему надо?       — Он приходит не к тебе. — Нуад рад, что за столько лет научился изображать равнодушие.       — Ты не ответил.       — Я и не обязан, мой Лорд, — напоминает Нуад, разворачиваясь к Даниэлю и встречая настороженный взгляд.       — Ты мне не доверяешь.       — Это наша общая черта. — Нуад берет лицо Даниэля в ладони, как в детстве, большими пальцами разглаживает складку между бровей. — Никому не доверять свои мысли, желания и сердце.       Он знает, что у них с Даниэлем с этим большие проблемы.

* * *

      Когда Бэрр приходит, они не могут оторваться друг от друга, не могут насытиться желанными, но запретными прикосновениями. С рассветом Нуад все-таки выпускает его из объятий, выбирается из разворошенной постели.       — Вина? — для проформы спрашивает он. У самого першит в пересохшем горле, все тело сладко ноет от усталости.       Но Бэрр отодвигает ладонью протянутый бокал. Поднимается, начинает торопливо одеваться. Нуад смотрит, как он проводит языком по пересохшим губам.       — Помню, тебе нравилось это вино, — произносит Нуад, отпивая из своего бокала. — С годами оно стало только лучше.       — Мне пора, — Бэрр притягивает его за плечи, но замирает, остановившись взглядом на губах. На которых осталось несколько капель вина…       Нуад отшатывается, наконец понимая.       — Ты думаешь, не сможешь уйти, думаешь, я тебя не отпущу? — он смотрит с неприкрытой злостью. — Думаешь, я захочу?! — выплевывает он.       — А ты захочешь? — Бэрр весь подается вперед.       Нуад отворачивается и молчит.

* * *

      — Она все-таки тебя у меня украла, — шепчет Нуад, прижимаясь губами к груди Бэрра.       — Хэйл собрала меня из тех осколков, которые ты оставил после себя, — не открывая глаз, отзывается он. Его лицо уже давно не открытая книга, но Нуад все равно чувствует его настроение и эмоции. Вот и сейчас он точно знает, что Бэрр не зол, а обеспокоен.       — Я боюсь, что с Арин будет так же, — говорит он. — Почему я только это позволяю? Даниэль разобьет ей сердце.       — У нее ровно те же шансы разбить сердце ему, — негромко отвечает Нуад. Проводит пальцами по щеке, чуть колкой от щетины. — А запретить ты все равно не можешь — как не смогли запретить тебе.       Бэрр наконец открывает глаза, и Нуад вдрагивает от светящейся в них боли, эхом отозвавшейся внутри.       — Арин заслуживает быть с тем, кто всегда будет выбирать ее, — Бэрр отстраняется, так что ладонь Нуада расслабленно падает на подушку, — а не свой народ.       — Я думал, понятие долга более чем близко нефилимам, — напряженно произносит тот. — Многие зависят от Даниэля…       — Ты мог просто сказать, — перебивает его Бэрр. Садится на постели, отворачивается. — Одно твое слово, и они были бы живы.       Нуад обреченно прикрывает глаза. Он знал, что рано или поздно этот разговор состоится. Знал, но все равно надеялся, что еще не сегодня.       — Ты ведь не считал это правильным? — резко спрашивает Бэрр, не глядя на него. — То предательство…       — А что было бы, если бы я предупредил тебя? — спрашивает Нуад. — Вы ушли бы в Идрис, как потом сделали в остальных Институтах? А может, мой народ тогда ждала бы засада, и их бы перебили?       — Ты выбрал их, — глухо отзывается Бэрр.       Нуад рывком заставляет его обернуться и посмотреть на себя.       — А если бы Конклав послал твою семью убивать фейри? Ты бы предупредил меня, зная, что это может их всех убить? Кого бы ты выбрал?       — Я бы выбрал правильно, — режет Бэрр.       — Кого? — настаивает Нуад. — Брата или меня? — раздельно, подчеркивая каждое слово. — Арин с Кэйлин… или…       Бэрр вырывается, вскакивает с кровати. Нуад откидывается на подушки, закладывая руки за голову.       — Что ты говорил насчет того, что не можешь меня простить?

* * *

      — Это просто секс, — говорит Бэрр. И спрашивает: — Я приду завтра?       Нуад прикрывает глаза и устало улыбается.       Конечно, ты придешь завтра; а потом через три или четыре дня, и снова — не настолько часто, чтобы твои отлучки стали подозрительными, но недостаточно редко, чтобы я перестал ждать.       Конечно, это просто секс.       Ты сказал, что любил — и соврал, потому что все еще любишь; поцеловал так, что после не страшно и умирать; ты пришел — и да, это все определяет «всего лишь секс».       Браво.       Но Бэрр снова просит разрешения прийти, и Нуад, устав молчать в ответ на слишком сложные вопросы и не имея возможности солгать, отвечает:       — Нет.       Бэрр прижимается лбом к его плечу.       Его очередь молчать.

* * *

      —… и ты можешь представить, Нуад…       Макс вздрагивает и смотрит на близнецов. Они треплются уже с полчаса, Патрик изображает покорного слушателя, а Макс даже не делает вид, что обращает на их болтовню внимание.       Но знакомое имя привлекает внимание.       — Нуад? — переспрашивает он.       Эр и Джи переводят взгляды с Патрика на него.       — Ага, — тянет Эр. — Он в городе.       — В Нью-Йорке? — уточняет Макс.       — А в каком городе мы находимся? — подкалывает Эр.       Джи пожимает плечами.       — Наверняка какие-то дела фейри, — отмахивается он. — Он упоминал, что некоторое время побудет здесь.       Но Макса разбирает любопытство. Странно как-то: вот уже несколько лет Нуад крутился в Дублине рядом с Дэнни, помогал налаживать отношения с нефилимами. А теперь уехал.       — А что говорит? — спрашивает он.       Эр возводит глаза к потолку.       — Говорит, ему надоел Дублин.