Бороться за жизнь.

      Стояло серое ненастное утро. Вокруг клубился белый туман, скрывая, как белая простыня, крупные, вековые дубы и облетевшую с них рыжую листву. На пороге нашего покосившегося, деревянного домишки находился один из очередных хмурых осенних дней. От погоды давно уже не приходилось ждать снисхождения, да я особо и не надеялся. В конце концов, о погоде сейчас следовало переживать в самую последнюю очередь. Все эти глупые природные капризы по причинам создания ужасного настроения были равносильны круглому нулю (или же моей стабильной оценке по трансфигурации). Если хоть одним глазком (а у меня их, как известно, четыре. Да идиотский юмор не оставляет меня и сейчас) взглянуть на все наши переживания, связанные с произошедшим, то вся эта унылая, безликая ерунда за маленьким, уляпанным окошком уйдёт в самый конец длиннющего списка под названием "Как непросто жить на белом свете". Думаю, хватит церемониться. Пора рассказать всё, как есть.       Всем нам недавно стукнуло девятнадцать лет. Девятнадцать, мать его, лет. И знаете,начиная с того самого момента, когда я был не выше табуретки, и заканчивая четвёртым курсом Хогвартса, я искренне надеялся, что смогу как следует оторваться в это время. Но, как говорится, хрен там плавал. С обострением военных действий и увеличивающимся в геометрической прогрессии списке жертв я всё яснее понимал, что придётся повзрослеть раньше, чем я планировал.       Это должно было стать самым ярким, отвязным и беззаботным временем в наших жизнях. Но нам чертовски не повезло. Наша светлая и невинная (хотя, на самом деле, не такая уж и невинная) юность выпала на время кровавых битв, жестоких сражений, молчаливых слезах о потерях приятелей, глубоких ран и море сладостных мечтаний о возможной победе. Нас просто насильно вытащили из заранее уготовленной нам жизней и поставили сражаться, размахивая палочками, за всё то, что отняла у нас эта жестокая и несправедливая война для того, чтобы наши дети и внуки (эй, почему я думаю сейчас об Эванс?) жили спокойно.       Довольно драматическое получилось вступление. Но это только в общих чертах. Чтобы описать все события, их последствия, наши переживания и другие горестные чувства, потребуется огромный том, сравнимый по своим размерам разве что только с "Историей магии" в старом, добром Хогвартсе.       Сейчас мы живём в маленьком и до жути тесном, убогом, дряхлом домишке, который обещает развалиться от лёгкого дуновения ветерка в ближайшем будущем, на окраине опустевшей деревеньки. Все её некогда роскошные дома были оставлены жителями или сожжены проходившими мимо пьяными в стельку скитальцами. Уточняю: мы - это я, старина Блэк, Лили Эванс (что это так сладко запело в моей груди от произнесённого мною вслух её имени?) и Марлин МакКиннон. Точнее то, что от неё, бедняжки, осталось.       Всё случилось три дня тому назад, когда МакКиннон шибануло сильно мудрёное проклятье, посланное мерзкой рожей кем-то из Пожирателей. Мы сражались с этими моральными уродами, когда сзади меня внезапно рухнуло чьё-то тело...это была, прикрывавшая мою спину, Марлин. Кажется, в тот момент моя душа ушла в оленьи рога. Мы с Сириусом еле отбились от этих гадов, которым в очередной раз удалось нас выследить, пока Лили пыталась скрыться с обессиленной подругой.       Да, бой был ещё тот! Я до сих пор вспоминаю его, глядя на своё перевязанное умелыми руками Эванс плечо. Но это ерунда - Лили поколдует (Мерлин, какое прекрасное у неё имя!), и всё обязательно пройдёт, а вот состояние МакКиннон меня по-настоящему тревожит...       В общем, когда мы с Блэком целые (ну, почти целые) и невредимые (ну, почти невредимые) явились в нашу нынешнюю штаб-квартиру, нам предстояло увидеть то, от чего у меня (да, да, у меня, у бесстрашного Джеймса Поттера!) пробежали ледяные мурашки вдоль позвоночника, а горло крепко сжал в кулаке незримый ужас и накатывавшая паника. Про то, что испытывал Блэк в тот момент, я не хочу даже и думать.       Мне всегда казались их отношения...как бы это помягче сказать? Довольно странными. Они никогда не были настоящей парочкой, но кем они только не являлись друг для друга. И отличными друзьями. Да, как бы я не сопротивлялся на счёт включения в нашу сугубо мальчишечью компанию девчонки, Сириус был иного мнения. Он не заставлял нас с Римусом и Питером тусоваться с ней, но сам неплохо проводил с ней время. Нередко я заставал их за распитием огневиски и бурным обсуждением коротких юбок старшекурсниц. "Но она же девушка!" - орало что-то в моём мозгу, но вслух я ничего не говорил. Она была ему и сестрой, с которой было забавно перебрасываться ругательствами и чьими-то попавшими под руку грязными носками (фу,какая мерзость). Она же и была ему (как и он для неё) членом семьи. Но я шестым чувством ощущал (где же моё "Превосходно" по Прорицанию?), что дело тут пахнет сладковатым вкусом романтики. Однако Блэк продолжал делить кровать с кем попало, а у Мерлин, кажется, был на тот момент парень с Пуффендуя. Но однажды я спросил у Бродяги, спал ли он с ней. А он лишь посмотрел на меня, как на врага народа (или будто я сжёг его метлу для квиддича), и покачал головой. На этом всё и закончилось.       Бедная МакКиннон мёртвым грузом лежала на старом, протёртом диване когда-то бывшей гостиной. Она, казалось, и без того худая скинула в мгновение ока ещё десяток килограмм, что её скулы стали острее домашних ножей, а ключицы грозились вывалиться. Марлин совершенно не двигалась, только изредка на её хрупкое тело, словно кто-то нападал, и она сотрясалась крупной дрожью, заставляющей МакКиннон как-то совсем неестественно прогибаться и запрокидывать голову, не открывая при этом глаза. Было прекрасно видно, что её изнутри поглощала дичайшая боль, перебирая все её кости, но из её побледневших губ не вылетало ни звука. У неё просто не было сил открыть глаза, хотя она действительно пыталась сделать это ни один раз.       Вокруг неё суетилась неугомонная Эванс, плохо скрывающая от нас с Сириусом свои выступившие слёзы. И если бы не она, я бы, наверное, поверил бы в то, что время замерло на месте. Лили тащила с пыльного чердака ватные одеяла, грелки, шерстяные вещи, пыталась отогреть посиневшие руки Марлин своим дыханием, осторожно укладывая подругу на подушки после очередной встряски, вызванной не унимавшейся дрожью. Но Марлин это не приносило ровно никаких улучшений. Я подошёл к ней и аккуратно коснулся своей ладонью её лба. И если бы холод обжигал, то от моей руки остались бы одни угли - настолько ледяной была Марлин. - Что с ней? - мой голос звучал как-то совсем неестественно, словно кто-то другой говорил за меня. - Какое-то мощное проклятие... - тихо ответила Эванс, утирая слёзы рукавом клетчатой рубашки и спеша вновь уложить тело подруги, на которую вновь накатила волна судорог. - Можно же что-нибудь сделать? - подал голос Сириус, стоящий до этого в дверном проёме. Я быстро обернулся на его голос. Бродяга выглядел испуганным до чёртиков, но не растерянным. Он обвёл нас с Лили взглядом полным решимости бежать на край света в эту самую секунду, лишь бы хоть как-то помочь МакКиннон. Лили откликается не сразу, и я понимая - случилось что-то плохое. - Боюсь, что нет, Сириус, - её слова звучат, как жуткий, пожизненный приговор, и я в мгновение теряюсь. Лили прислонилась к стене и замерла, ожидая реакцию Блэка.       Я тоже взглянул на друга, ведь был на сто процентов уверен, что его окатит сумасшедшая волна ярости, и он станет крушить и ломать все предметы, что найдёт в нашем убогом доме. Но к моему великому удивлению, и возможно даже, разочарованию, Бродяга оказался в этот раз более уравновешенным и благоразумным, чем я предполагал.       Он лишь склонил голову набок и упёрся взглядом в пол, задумавшись, стараясь прожечь его, словно старые доски были в чём-то виноваты. Я хотел было уже подбежать к нему и встряхнуть его как следует за плечи, но он резко поднял голову и тихо произнёс, вглядываясь куда-то вперёд: - Почему же?       Я перевёл взгляд на Лили. Видимо, она была готова к такому вопросу, поэтому довольно быстро ответила: - Мы не знаем, что это за заклинание...Сам понимаешь, я боюсь ей навредить. А что если она умрёт у меня на руках? - на последних словах девушка громко всхлипнула, давая волю своим эмоциям. Из её прекрасных, изумрудных глаз полились крупные слёзы, и она поспешила скрыться на чердаке в поисках очередного ватного одеяла.