Rideamus!

Хинамори Момо иногда видела цветные сны. В этом, в принципе, не было ничего необычного. Многим они снились, многие наблюдали в них и лазурь неба, и зелень травы, и золото слепящего солнца. Но особенность её снов заключалась в том, что они не выглядели как кино или игра, где ты сам исполняешь роль некого персонажа, сны были более реальными и не забывались даже спустя года. Момо там никогда не была собой. У Момо всегда был один персонаж. Неизменный, константный. У той девушки были каштановые волосы на несколько оттенков светлее, чем у самой Хинамори, а глаза, наоборот, темнее. Она носила два пучка на голове, вид имела бодрый и улыбалась настолько ярко, что всегда хотелось улыбнуться в ответ, пусть даже на отражение в зеркале. У неё были товарищи по команде: Неджи (с волосами как в телевизионной рекламе), Ли (мечта стоматолога) и Гай-сенсей (на мускулы которого пускали слюни даже немощные бабушки и лесбиянки, завидев его обнажённый торс). Девушку звали Тентен и её стихией было оружие. Девушку звали Тентен, только во сне это была всё-таки Хинамори. Момо просыпалась и, потирая слезящиеся из-под век глаза, сразу невольно находила рядом светящуюся реацу Тобиуме. И каждый раз чувствовала нечто вроде разочарования, потому что жить, ощущать себя Тентен было хорошо. Быть куноичи, ходить на миссии, успокаивать/усмирять пьяного Ли, прогонять фанаток Неджи, присоединяться к утренней пробежке Гая-сенсея выходило куда лучше, чем ощущать непонятное пугающее притяжение к Айзену-тайчо, ёжиться от широких улыбок Ичимару-тайчо и видеть, как от неё почему-то отдаляются друзья по Академии. После предательства капитана (как же так, не может быть, все же было хорошо, почему, почему, за что?!), будучи в коме, Момо чувствовала каждую рану, полученную Тентен в битве против Мадары, воскрешённых и Зецу, каждый ноющий мускул, чувствовала грызущее изнутри истощение чакры и высохшие дорожки слёз на глазах (Неджи, милый Неджи, уже лежал с чистым лбом под облачным небом, такой свободный и такой мёртвый; Гай-сенсей горел жертвенным фениксом, и она не видела ничего ужаснее и прекраснее), а ещё чувствовала вес оружия Рикудо-сеннина. Умирать было не больно. А в бою, даря победу, даже приятно. Руки у Ли были грязные от земли и крови и тёплые, ей на лицо капали его большие слёзы. Прости, Ли. Оставаться в живых всегда тяжело. Проснулась Момо под писк медицинских приборов, с иглами в венах, вцепившись пальцами в простынь. «Тентен — это я, » — подумала она. Мысли ворочались в голове лениво и нехотя, словно в мармеладе. Раньше к ней осознание этого простого факта почему-то никогда в голову не приходило. Хинамори приподнялась на локтях и, прищурив глаза, осмотрелась; в комнате никого не было. Тобиуме лежала под кроватью. Лейтенант осторожно села и, не морщась, освободилась от капельниц, дотянулась до одежды, сложённой на тумбочке, новой и не дырявой от нанесённых ран. Медленно, стараясь не задеть белоснежных бинтов на груди и животе, оделась. Слезла с кровати, покачиваясь, дошла до туалета, несколько раз окатила лицо холодной водой, смочила губы и только после этого глянула на себя в зеркало. Волосы, конечно, были распущенными и сальными — видимо, хотя бы неделю она точно пролежала в койке. Хорошо хоть подмышки и интимные места не пахли, спасибо членам Четвёртого отряда. Момо хмыкнула очень по-тентеновски. Голубого платочка для одинокого пучка не наблюдалось в одиночной палате, поэтому она оторвала два лоскута от больничной рубашки и автоматически сделала себе два волосяных шара на голове. Грязная степень волос в таком положении не была заметна, это ей ещё мама в той жизни говорила… Голова внезапно закружилась, и Момо прислонилась к дверному косяку. Этот сон был долгим, самым долгим. Она жила как Тентен несколько месяцев, что, судя по всему, сказывалось. Но это даже было хорошо, по её мнению, потому что куноичи Листа была всем тем, чем скромная милая Хинамори хотела быть, но не могла, как бы ни старалась. Кто знает, может помешал в этом Айзен-тайчо?.. Нет, просто Айзен. Этот негодяй не заслуживает титула. Момо подняла Тобиуме и улыбнулась, когда меч потеплел в её руке, будто в приветствии. Она застелила постель за собой, открыла окно и ловко спрыгнула вниз, как делала это бесчисленное количество раз будучи Тентен, а ещё спрятала чакр- реацу, а то прибегут медики, и начнётся кутерьма. Кутерьмы на не особо соображающую голову не хотелось. Повязку с лейтенантским символом Хинамори спрятала в рукаве. Она шла куда-то, сторонясь людей, по улицам Сейрейтея, мимо одной казармы, другой, третьей, а потом вышла к какому-то парку; мозг не признавал к какому точно. Кусты, деревья — знакомо, надо глубже, ещё глубже. Как там говорил Гай-сенсей? «Если в мысленном затруднении, тебе помогут упражнения»? В сени дубов и клёнов Хинамори Момо, менее часа назад вышедшая из комы, упала и стала флегматично отжиматься. {•••} Пропажу заметил Ханатаро, который должен был поменять у Хинамори-фукутайчо капельницы — его встретила застеленная кровать, танцующие на ветру занавески и медицинские препараты, вылитые в герань на подоконнике. Занпакто пациента тоже отсутствовал. — Ка… Капитан Унохана! — нервно воскликнул он и сорвался в бег, стараясь не топать пятками, чтобы не нарушить покой других обитателей больницы. Однако ни её, ни Исане-фукутайчо, ни даже Иемуры-сана в госпитале не оказалось. Первая была на собрании, вторая, кажется, на грунте, а третий тоже непонятно где. Бедный Ханатаро, пыхтя и задыхаясь, на невероятной скорости добежал до места заседаний капитанов и, под неодобрительные взгляды из теней членов Второго отряда, остался ждать под дверью. — Срочное донесение, — выдохнул он, промокнув раскрасневшееся потное лицо рукавом. Минут через пять самой первой покинула зал собраний именно Унохана. — Что-то случилось, Ханатаро-кун? — ласково спросила она. — Да, — кивнул Ямада, набирая в лёгкие побольше воздуха, — тайчо, пациент Хинамори-фукутайчо. Она пропала. Из-за спины капитана Четвёртого заинтересованно высунулись другие капитановские головы; Унохана слегка нахмурилась, потом взяла подчинённого под локоть и унеслась в шунпо. — В смысле, «пропала»? — почесал бровь Кёраку Шунсуй. Мимо него прошмыгнул Хитсугая, стараясь выглядеть невозмутимо и спокойно и проваливаясь в этой попытке. {•••} Руки не смогли сразу адаптироваться к высокой нагрузке, поэтому где-то на двухсот тридцатом жиме Момо пришлось сдаться и лечь перевести дыхание. Ей было очень хорошо в тени деревьев на мягкой траве; газон, видимо, хороший. Небольшая грудь вздымалась и опускалась от глубоких вдохов и выдохов. Полюбовавшись природой вокруг себя, Хинамори поднялась на ноги и начала делать приседания; не хотелось думать, не хотелось возвращаться в больницу и уж тем более не хотелось в казармы отряда. Все перемешалось в голове: бабушка, Тоширо с арбузами, Академия, Айзен, Коноха, Гай-сенсей, Неджи, Ли, Мадара. Ты молодец, шепнула Тобиуме, мысленно показав ей большой палец. Хинамори улыбнулась и продолжила считать свои приседания; мышцы приятно горели. — Гай-сенсей бы мной гордился, как думаешь? И занпакто, часть от её души, сказала телепатически, конечно. Устав, Хинамори подняла ножны с мечом и решила углубиться в парк. Солнце припекало, и тень медленно уходила. Могучие кроны качались на слабом ветру, поскрипывая, словно старушечки-сплетницы за чашкой чая; Момо хихикнула с этого мысленного образа, но потом посерьёзнела, погрустнела, вспомнив бабушку. Как она там? Надо бы её потом определённо навестить, денежек занести на всякую красивую ерунду, на нитки для пяльцев и спиц, на что угодно. Или можно письмо написать. Нет, сначала нужно в гости, а потом уже весточку, мол, дорогая моя, работы много, но ты не беспокойся, милая, тебя не забываю. Тоширо наверняка забывает и навестить и написать, на него в таком тонком деле рассчитывать нельзя… Слишком капитан теперь этот Тоширо. Нос по воздуху, плечи развёрнуты, важный до ужаса и нелепый до коликов. Арбузы до сих пор как хрюшка ест, взрослый этот, ростом не вышедший. Прудик в парке действительно был. Хотя, как прудик, скорее маленькое озеро с кувшинками, лотосами, зарослями камыша и рогоза, всё как полагается, а на берегу деревья шумят и вековые ивы шевелят висящими ветками. Хинамори удобно пристроила свой занпакто на берегу (так, чтобы с воздуха не заметили; паранойя Тентен), а сама, концентрируя в ногах реацу наподобии чакры, прогулялась по воде до середины водоема и, резко перестав подавать энергию, со смехом провалилась с головой под воду. Она довольно глубоко нырнула и задержала дыхание (потому что, почему бы и нет?); как раз в этот момент над парком в шунпо проносился пресловутый Тоширо, который мог бы её заметить, но не заметил, однако же. Затем Момо вылезла на берег и устроилась вместе с Тобиуме на низких раскидистых ветвях одной ивы; её ветви, как глухие тяжелые шторы, опускались почти до самой земли, а посему надёжно укрыли шинигами от внешнего мира. Душила жара. Хинамори задремала. {•••} Унохана внимательно проинспектировала комнату пропавшего пациента; увидев, чем пропиталась земля герани, она даже ахнула (что было эквивалентно взрыву шока и злости нормального человека): — Кто был ответственен за состояние Хинамори-фукутайчо в моё отсутствие? Ей же нельзя принимать такие сильные обезболивающие. Они временно помутняют рассудок. Стоящий позади неё Хитсугая так многообещающе сверкнул очами и положил руку на катану, что становилось понятно — провинившийся явно познакомится с Хьёринмару. Маячащий в коридоре Укитаке, якобы зашедший проведать Бьякую в соседней палате, заинтересованно встрепенулся, а сопровождающий его Кёраку надвинул на глаза шляпу. Ну и дела-а-а-а. — Иемару-сан, тайчо, — пролепетал Ханатаро. — Он ушёл куда-то сегодня, а я должен был новое лекарство вколоть. — Иемару, значит, — пробормотал капитан Десятого, убирая руку с занпакто. Зверская месть временно отменялась. В итоге заключили, что никто Хинамори не похищал, и что она сама выбралась через окно на улицу. — С третьего этажа? Без капли реацу? — Кёраку-сан, при всём уважении, руконгайские дети могут хоть с пятого. — Ну-ну, Широ-кун, не делай такое личико, морщины останутся. — Вовсе нет! — Джу, ребёнок и так будто на иголках, не усугубляй. — Я не ребёнок! — Ну вот видишь, он уже краснеет. Зачем ты начал, Джу? — А ты зачем поддержал, Шун? — И нет, я не на иголках и ничего подобного не употребляю! — Хитсугая-сан, могу я предложить вам валерьянку? — Н-нет, спасибо, Унохана-сан. — Вы точно в этом уверены? — А-абсолютно. Ему все равно была подана валерьянка, и Тоширо её послушно выпил. {•••} В итоге Хинамори нашёл Кенпачи, причём абсолютно случайно; он собрание капитанов немного прогулял, потому что безбожно опоздал и вообще заблудился. Зараки под смех Ячиру ругал всё, на чем свет стоит, а ещё сшибал деревья, потому что все достало, к тому же давно стемнело, хотелось есть и, черт побери, опрокинуть чего-нибудь холодненького. Вот он и пнул мимоходом иву, на которой мирно посапывала Момо, не подозревающая, что её ищет пол-Сейрейтея. Треск толстого дерева перемешался с девичьим визгом и звуком падающего тела. — Ну что сегодня за день такой, — сплюнул Кенпачи. Ячиру, конечно, сразу узнала Момо, несмотря на два пучка, бумажно-бледную кожу и отсутствие опознавательного значка лейтенанта на рукаве. Она воскликнула: — О, Персик-чан! А мы как раз с Кенчиком кушать идём, давай с нами! Было бы невежливо отказываться при таких обстоятельствах, особенно, если позвали. Тем более, одиннадцатый отряд кого попало в гости не водил, а если приглашал, но кто-то не приходил, воспринимал болезненно. Мол мы не страшные, сами вы буки, бе-бе-бе. Да и потом, от Кенпачи ещё можно убежать, но вот от его мстительной приёмной дочери, ха-ха, попробуйте. — Буду рада, — приветливо улыбнулась Момо. Зараки посмотрел на неё, наклонился поближе, зазвенев бубенчиками, прищурил глаз и сказал: — Бледная как грёбанное приведение. А потом молниеносным движением сцапал за талию, взвалил на свободное от Ячиру плечо и побежал дальше. — Тайчо! — смущённо проблеяла Момо, красная как рак. — На тебе лица нет. И худющая, как только ветром не сносит, — пробухтел гроза Сейрейтея, не сбавляя темпа. — У Кенчика мягкие плечи и не трясёт почти, — весело поддакнула Ячиру. Хинамори много что хотела сказать на это про манеры, этикет и вообще, но промолчала. Кусаджиши решила её ободрить: — А ты представь, что Кенчик — пещерный человек, а ты — его женщина, добыча. Ну, я, ясное дело, дочь. И он несёт нас, своё главное имущество, в новую пещеру, потому что мы переезжаем. — Почему переезжаем? — спросил Зараки. — Стены для рисования в старой кончились. Нашествие другого племени или саблезубых тигров даже предполагать было глупо, потому что один Кенпачи равносилен и племени, и тиграм, и, может быть, даже одному мамонту. Нет, двум мамонтам. В общем, даже с неандертальцем-Кенпачи или с кроманьонцем-Кенпачи связываться было бы крайне чревато. Быть женщиной такого, наверняка, удобно. — Неплохая мысль, — в конце концов одобрила Момо, и с соседнего плеча ей солнечно и по-доброму улыбнулась Ячиру. Между тем, парк сменился пустынными улицами с фонарями, где иногда попадались люди. — В больнице пациент пропал! — с небольшого расстояния крикнул капитанскому хаори какой-то офицер. — Если увидите, пожалуйста, сообщите в Четвёртый! — Кто там пропал? — хрипло поинтересовался Зараки. — Уж не риока ли, Куросаки Ичиго? — Да, с информированностью в Готее-13 было все неравномерно и плохо: кто-то знал всё, кто-то не знал ничего. Капитан Одиннадцатого относился как раз ко второй категории. — Никак нет, — отрапортовал офицер. — Говорят, чей-то лейтенант. — Абарай, видать, — отмахнулся Зараки. — Мы поняли, — бодро отозвались Ячиру. — Пока-пока! Беги домой, топ-топ-топ, по ночам у людей психика расшатывается. Утомившаяся Хинамори, между тем, снова задремала. В Сейрейтее продолжались поиски.