Rideamus!

Спалось ей хорошо. Можно понять, что человек спал хорошо, если и тело и разум после пробуждения находятся в каком-то жидком состоянии, будто все слилось в одну лужу и впиталось в простынь, а ещё когда глаза из-под закрытых век во время сна хорошенько прослезились. В общем, Хинамори поспала действительно хорошо. Думать после пробуждения не хотелось совершенно, да и не думалось при всём желании, а подушка под головой была мягкой, одеяло тёплым — красота и только. Она зевнула, потянулась и ойкнула: отозвались болью торс и спина. Поморщившись, Момо кое-как села и рассеянным взглядом обвела комнату вокруг себя. Не больница. Точно не кабинет Пятого отряда. Не личная комната в казармах… — Персик-чан! — из-за двери высунула голову Ячиру; только тогда раненая лейтенант вспомнила предыдущий день. Ну точно! Её же пригласили в гости, а она так не вовремя уснула! Какой стыд, какая неловкость! — Кусаджиши-фукутайчо, прошу прощения, что уснула, — Момо виновато склонила голову, на глаза ей упали волосы из растрепавшихся пучков-близнецов. — Виновата. — Да ты чё, хорошо всё. Розоволосая лейтенант бодро прошлепала к ней, присела на корточки рядом, запустила руку в карман, пошарила в нем сосредоточенно нахмурившись и, наконец, с видом фокусника, вытаскивающего зайца из шляпы, выудила конфету. — Держи, — сказала Ячиру. Вид у неё был серьёзный. — Я вообще не делюсь ни с кем, но Кенчик прав, на тебе лица нет. К тому же, завтрак уже прошёл, а обед через два часа. Съешь быстренько и запомни: этого не было. Она приложила палец к губам, а потом провела им по шее, улыбнувшись. Намек был понят. Момо послушано зашуршала леденцом; вкусный, лимонный. Довольная Ячиру развернулась на пятках, заскользила по полу, словно на коньках, и скрылась за дверью. Между тем, Хинамори снова потянулась, на это раз осторожнее, и наконец огляделась вокруг. Зала была просторной, но довольно голой, прямо по-спартански голой: пол, стены, потолок, сооружённая наспех постель посередине и только в конце, в дальнем углу, свалены беспорядочной кучей деревянные боккены. Скорее всего, это был тренировочный зал. Если Момо умела чего-то делать, так это быть вежливой и уметь проявлять благодарность. Она убрала постель, сложила мягкий матрас, на котором спала, затем, со вздохом, расставила мечи по возрастанию, приложив их к стене. Момо помассировала пальцами шею, размяла плечи и покинула комнату. Вообще, раньше ей никогда не приходилось бывать в бараках Одиннадцатого отряда, даже когда она приходила туда вместе с Кирой за Ренджи; Хинамори всегда терпеливо дожидалась его напротив входа, потому что никто не приглашал её внутрь. К тому же, шинигами оттуда казались ей нелюдимыми и угрюмыми, пусть Абарай-кун таким и не был, а позднее пришло осознание, что Аясегава-сан, Иккаку-сан и даже Иба-сан, который перевёлся потом, были на самом деле замечательными и добрыми мужчинами, а не кровожадными дикарями. Но в то же время вокруг неё обвивалась и обвивалась тонкими волокнами марионеточная паутина Айзена, отдаляя Момо от друзей, от мира, от всего. Он ей нравился раньше, тайчо Пятого. Но он всем нравился, не только дурочке-лейтенанту, умной мышке с очаровательной шерсткой. Айзен казался добрым мудрым гигантом в очках: широким в плечах, умелым в речах и с загадкой во всем своём естестве. Загадка обернулась катастрофой, а жрец Афины — двуликим Янусом. Момо много думала об этом, живя в сновидениях другой жизнью: долгое существование в мире душ сделало темп развития медленным, притупило инстинкты. Если бы она больше читала, если бы больше углублялась в великие книги уже мёртвых авторов (книга не может стать великой, достойной, если не протянет хотя бы два десятилетия после смерти писателя), то вынесла бы одну простую истину… если не умеешь говорить своим мыслям «нет», останавливать их поток, если не умеешь делать шаги вслепую, не опираясь на холодный расчёт, если так и не можешь признать отсутствие собственной уникальности — гибнешь. Опасны мужчины, которые что-то бесконечно ищут, потому что в большинстве случаев, они находят чёрную бездну и уволакивают туда других. Лучше смерть физическая, чем смерть духовная. Момо не дала себе упасть. Меч в груди, кровь на полу и на стенах — она судорожно цеплялась пальцами за край высокого утёса; тьма внизу радушно распростерла вязкие чернильные ладони, готовясь поймать и принять, и уволочь, и утопить. «Не хочу,» — как мантру повторяла Хинамори. Если капитан оказался предателем, мерзкой тварью под личиной доброго лидера, это не означало, что ей следовало идти той же дорогой. Стихия Тобиуме — огонь. Все мёртвое ей противопоказано, как и смирение с судьбой, не вода же, чтобы плыть по течению, и даже не лава. Дерево сливы пустило корни глубоко в землю и распустилось огненными цветами-звёздами, подобно светочу заблудшим путешественникам; его можно срубить, но не выкорчевать, никогда. Момо, слегка пошатываясь от голода и усталости, высунула голову из зала, потом, придерживаясь ладонью за шершавые стены, побрела искать ванную. В туалет не хотелось, а вот умыться и хотя бы рот прополоскать — очень. Вместо чистки зубов можно надрать у ближайшей ели молодых иголок и пожевать, не проглатывая; после этого хороший запах обеспечен. Ничего напоминающего на умывальник она так и не нашла, зато незаметно для самой себя вырулила на задний двор, где Одиннадцатый отряд, оголив спины и не только это, усиленно делал зарядку. По крайней мере, выглядело это как зарядка, потому что человек двадцать, кряхтя и пыхтя, качали пресс. Занятием бодро руководила Ячиру, дирижируя и насвистывая какую-то песенку. Увидев Момо, та с ней громко поздоровалась и распорядилась: — Персик-чан у нас в гостях! За ней следить, ухаживать и не домогаться, не то Кенчик решит, что у кого-то вместе с нахальством выросли силёнки и пойдёт проверять. А потом, — Кусаджиши улыбнулась, — проверю я. — Так точно! — хрипло грянули офицеры и продолжили качать пресс. Момо с интересом прошлась взглядом по тренирующимся мужчинами, отметив среди них наличие Мадараме-сана и Аясегавы-сана. Когда Ячиру залихватски свистнула и скомандовала приступить к отжиманиям, Хинамори спустилась, закатала рукава и незаметно присоединилась. Где-то на двухсотом жиме у Момо начали зверски трястись руки от перенапряжения, но она стиснула зубы и не позволила этому отвлечь её от упражнений. Подумаешь, мышцы устали. Не порвутся от такого, ещё Гай-сенсей учил правильно концентрировать чакру в организме, чтобы можно было тренироваться безо всяких осложнений. С реацу можно поступить примерно также — сосредоточить в необходимых мускулах и вокруг них микрочастицы, смягчающие нагрузку; однако не имея безукоризненного знания анатомии такого не добьёшься. Но если по ту сторону жизни Тентен не была профессиональным ирьенином, это не означало, что она не могла подлатывать некоторые раны зеленой чакрой. Кому приходилось постоянно лечить Неджи и Ли, когда эти двое кидались друг на друга, как собака на кошку? Гай-сенсей находил это отличной практикой. Наконец Ячиру снова свистнула, и упражнение было закончено. Велико было желание просто ткнуться носом в землю и обмякнуть, но при стольких незнакомых людях проявить такую слабость? Нет и нет. Айзен (-тайчо) и так порядком запятнал ей репутацию. Надо выстраивать новую. Момо осторожно поднялась, стараясь не потревожить раны под бинтами, а когда подняла голову, поймала на себе удивленные взгляды членов Одиннадцатого отряда. — Прошу прощения, — скромно потупила взгляд она; горло пересохло, — за нежеланием отвлекать вас, я забыла попросить разрешения присоединиться. — Да на здоровье! — радостно возвестила Ячиру. — В любое время приходи заниматься! А теперь все — марш на водные процедуры! И шинигами своей полуголой массой поспешили в направлении ванн. Хинамори тоже несколько неуверенно засеменила следом. В какой-то момент рядом обрисовался Юмичика. Выглядел он бодро, заинтересованно и очень сексуально (будучи потным и взъерошенным; как у него только получалось?!) — Доброе утро, Аясегава-сан. — Доброе, Хинамори-сан. Не знал, что вы отжимаетесь. — Честно говоря, я почти забыла, каково это. Айзен-тай… Айзен неодобрял, поэтому пришлось отказаться. Говорил, не женственно, а он бывает очень настойчив. Юмичика задумчиво хмыкнул, и Хинамори поняла, что прошла какую-то небольшую незаметную проверку. Конечно, раз служила у предателя, то надо проверять. Но по поводу физкультурных упражнений, это действительно было правдой — Айзен нудно, с покровительственным видом, читал ей лекции о женской роли в обществе до тех пор, пока не поселил неуверенность в собственных силах, комплекс неполноценности и чувство вины. Сукин сын. — Бывает, — согласился Юмичика. — Помнится, он меня тоже отчитывал за несоблюдение дресскода. Невероятный зануда. Впрочем, его все любили. — Не уверена, что это так, — Момо встретила взгляд Аясегавы и печально, обречённо улыбнулась. — Я сейчас вспоминаю некоторые моменты… анализирую их и, знаете что? Не чувствую особой тоски и печали, только горечь предательства. Если вы любили кого-то, то от подобных эмоций не избавиться. Как ни горько это признавать, но, скорее всего, это была просто иллюзия. Как и он сам. Юмичика ничего не ответил. {•••} Кенпачи покинул казармы на рассвете, чтобы к полудню добраться до очередного собрания капитанов. Вообще, зал располагался всего в двух километрах от Одиннадцатого, но Зараки имел тенденцию постоянно теряться; он знал об этом изъяне и боролся с ним в меру сил. Топографический кретинизм (во-первых) унизителен для мужчины и (во-вторых) не является оправданием прогулам и опозданиям. Так он себе говорил, потом рычал словечко покрепче, досадливо сплевывал и проламывал ногой/плечом/головой стены. Да, Кенпачи боролся в меру своих сил. Только силы, к сожалению, не особо распространялись на искусство терпения. «Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как мимо проплывёт труп твоего врага»? А смысл, коли врага этого можно хлопнуть самому? Зараки был человеком простым, поэтому не признавал конфуцианство, как и конфуцианство не признавало Зараки, причём по тем же причинам. Короче, на собрание он снова опоздал и пришёл только за десять минут до его конца, отряхивая с волос щебень и белую штукатурку. В зале было пустовато. Троица предателей отсутствовала по очевидным причинам, Кучики валялся в больнице, Укитаке страдал от обострения болезни, а Маюри сидел в своём подземелье и опять творил какую-то ересь. Почти половина, ха. Может быть кого-нибудь нового назначат в капитаны на освободившиеся места. Дед Ямамото толкал речь о бдительности, товариществе и ещё какой-то фигне; слушать не хотелось. Интересно, Ячиру уже провела зарядку? И как там эта худая лейтенанточка? Надо было сказать мелкой, чтобы откормила её, а то без сострадания смотреть невозможно. Не мужское это чувство, сострадание. Вот и вызывать его не надо зазря. После окончания собрания, Кенпачи как бы невзначай поинтересовался у Уноханы: — Ну, как там Абарай? Женщина остановилась, будто бы удивлённая вопросом, но потом ответила: — Уже выписали, Зараки-тайчо. Хотя я бы попросила вас не сражаться с ним до полного восстановления. — А, — многозначительно сказал он. — А риока? — Куросаки Ичиго все ещё в больнице. Кенпачи оскалился. — Надо бы навестить.