Лакричные конфеты

Пески на Джакку были горячие — обжигающие — поэтому днём планета будто вымирала. Как и ночью, когда температура стремилась к нулю, и немногочисленные жители планеты-пустыни ютились по домам. Пик активности приходился на раннее утро и вечер, когда на улице можно было вдохнуть, не боясь сжечь себе слизистую носа или горла раскалёнными искорками-песчинками. Рей не нравилось здесь: на этой планете и среди этих существ. Они злые и алчные, а родители учили её всегда быть доброй и щедрой. А потом бросили её здесь, фактически продав этому странному — страшному — Ункару Платту. Когда он сжимал её маленькую ручку в своей гигантской жирной ладони, то изучал её, как очередной товар, и Рей становилось неуютно от этого взгляда. Голос у этого существа (она была не сильна в различении рас) был скрипучий и противный, как раз под стать внешности. — Если ты не бесполезный мусор, каким являются большинство здешних, то можешь даже пригодиться. Рей всё ещё едва слышно всхлипывала, и сердце в груди колотилось так сильно. Как отец вообще мог оставить её здесь? С этим ужасным существом? Среди этих жалящих солнечных лучей? Одну. Ункар сначала отвёл её на рынок, благо, было ещё рано, и песок не успел раскалиться достаточно, чтобы обжигать лицо Рей, но он всё же царапался и попадал в обувь. Ункар Платт, который целенаправленно вёл Рей вперёд, похоже, даже не замечал страданий пятилетней девочки. — М-стер, мистер Платт! — сбивчиво пролепетала Рей, заставив Ункара скосить на неё взгляд, — Мн-мне тяжело идти. Мы можем остановиться? Просьба, как и ожидалось, была проигнорирована, и Ункар вёл и вёл её куда-то сквозь вихри песка, которые поднимались из-за ветра. Когда Платт и Рей наконец остановились под тентом из плотной грязно-серой ткани, ноги у девчонки уже отваливались, а горло нестерпимо жгло. Рей упёрлась руками в коленки и пыталась остановить слёзы, а Ункар переговаривался с кем-то на незнакомом языке. Собеседник имел желтоватую нездоровую кожу и был очень худым, но Рей почему-то точно знала, что он был человеком. Он выглядел явно старше, чем её родители, и взгляд у мужчины был очень… нехороший. — Хм-м, Рей, да? Я Джо, — если он и пытался выглядеть дружелюбным, Рей ему не верила и протянутую ладонь не пожала. Она скрестила ручки на груди и упрямо поджала губы. Джо засмеялся: смех у него был неприлично громким и лающим, и Рей мысленно добавила ещё один пункт в список того, что ей не понравилось в этом мужчине. — Забавная она, Ункар, но, думаю, в моём заведении такие крошки спросом пользоваться не будут. Определи её в добытчики, будет полезной. Дети в её возрасте быстро учатся. «Добытчики?» — мысленно удивилась Рей. Нужно будет что-то находить? Но Рей никогда ничего не искала, да и где тут, среди песков? Или нужно выкапывать клад? Девочка опустилась на песок, погружая в него маленькие ручки, и попыталась нащупать что-то под слоем оранжевой массы. Она уже даже обнаружила что-то холодное и гладкое, когда… ОЙ! Рей выдернула руку из песка так стремительно, что порезанный палец засаднило от боли ещё сильнее, и к этому прибавилось ещё и противное прощипывание от песка. На глазах выступили слёзы боли, но Рей решила, что не издаст и звука. Ункар и Джо отчего-то засмеялись, глядя на насупившуюся девочку, и от этого на душе стало так гадко! На Джакку с каждой минутой нравилось ей всё меньше. — Такими темпами, мелочь, ты подохнешь от инфекции быстрее, чем найдёшь себе ночлег. Иди, промой порез в поилке. Поилка, к слову, была огромнейшей ванной с грязной водой, которую языком лакало какое-то огромное животное. Но Рей была так рада ощутить обволакивающую прохладу жидкости, что предпочла не замечать зверя и, в особенности, его выпирающие из нижней челюсти острые клыки. Порез при контакте с водой вновь защипало, но боль немного ушла, и Рей уже через минуту вернулась к Ункару. В конце концов, он был единственным, кого она здесь знала. Не считая Джо, конечно, но доверия к нему у девочки было ещё меньше. Ункар любил поболтать с местными на языке, который Рей не знала, но который ей обозначили как хаттский, заметив при этом, что если Рей хочет выжить здесь, ей придётся его выучить. За разговорами её нового «надзирателя» и за время его работы, пока он принимал различные детали у мусорщиков — Рей совершенно не нравилось это слово, поэтому она называла их «добытчиками» — и отдавал им за это сублимированные пайки, прошло часов десять. Ункар, поджав губы, всё же выдал ей один такой паёк, чтобы она не умерла с голоду в первый же день, и Рей совершенно не понравился вкус этой еды. У мамы даже ненавистный суп был вкуснее. Мысли о родителях вновь заставили девочку погрустнеть, но она решила, что никто на этой дурацкой планете не увидит её слёз. Этот кошмар скоро закончится, вот увидишь, — уверяла она себя. Ей выделили небольшой настил из лохмотьев где-то в углу небольшой палатки, в которой жило ещё, по крайней мере, человек пять. Все из них были женщинами, но никакой жалости при взгляде на Рей у них не возникло, они вообще предпочли не замечать её. Девочка тоже предпочитала не замечать их и уткнулась носом в вонючую ткань, забываясь тревожным сном. Ей снились родители, и Рей, хотя обещала себе никогда этого не делать, плакала, плакала, плакала, пока на утро не встала совсем убитой и ни капли не выспавшейся. Она нашла Ункара за прилавком и робко подёргала его за край одеяния, привлекая внимание. — О, проснулась. Найди себе стул и вставай рядом со мной, будешь учиться отличать полезное от хлама. С этого дня Рей училась быть мусорщицей. *** Воспоминания о детстве утекали точно так же, как утекала вода сквозь дрожащие пальцы страдающего от жажды человека. Рей всеми силами старалась сохранить в голове образ её родителей — её дорогих, милых родителей — но чем больше времени проходило, тем более блеклыми становились воспоминания. Казалось, ещё чуть-чуть, и от прошлой жизни у Рей не останется ничего. Рей имела привычку делать зарубки на обшивке AT-AT, в котором она жила уже около года, отмечая одной палочкой каждый новый день, проведённый на Джакку. Штришков уже было слишком много, от них рябило в глазах, но эти зарубки оставались единственным напоминанием о том, что Рей здесь не просто так. Её оставили, возможно, чтобы защитить, может для чего ещё, но ведь обещали вернуться. Поначалу вера в это была непомерно сильна, но минул уже второй год её пребывания здесь, а отец ещё не прилетел. И даже не напомнил о своём существовании. И Рей однажды подумала: а не приснилось ли ей это? Может, она родилась здесь, на Джакку, но придумала себе красивую легенду, чтобы не чувствовать себя так гадко? Быть может, Рей действительно дитя пустыни, обречённое жить на Джакку до конца дней своих? В тот день Рей впервые не поставила новую зарубку на обшивке. Так, изо дня в день, навязчивая идея считать дни стала казаться глупой и наивной. Число зарубок не менялось уже месяц. Кладбище кораблей стало любимым местом Рей. Возможно потому, что ей нравилось копаться в деталях Звёздных Разрушителей, нравилось придумывать им истории. Как они оказались здесь, кто был пилотом, каким был экипаж. Были ли на борту пленники-предатели. Рей отнюдь не считала Первый Орден злыми. Они стремились достичь порядка, что было понятно даже из названия*, а порядок означал мир. Рей верила, что если будет порядок, то не будет и таких одиноких детей, как она. Если бы она была одним из членов Ордена, то запретила законом оставлять своих детей. Штурмовики в сияющей белой экипировке казались чужими среди густого марева Джакку, среди мусорщиков и контрабандистов, живущих здесь. Рей каждый раз заворожённо наблюдала за военными, которые и вышагивали так чинно. Порядок, абсолютный порядок во всём. Даже их чёрный шаттл с ровными плавными линиями казался ей воплощением порядка. — Чего желаете? — жеманно тянул слова Ункар Платт, хотя всего секунду назад на лице его было выражение глубочайшего презрения. На Джакку о порядке и речи быть не могло. Лицемерие, фальшь и грязь — вот чем была планета-пустыня. Рей ненавидела Джакку. И сейчас больше всего на свете она мечтала убраться отсюда. Оказаться на борту чёрного орденского шаттла и улететь куда подальше. — Твой долг, Платт. Ты либо покупаешь у нас лицензию и проводишь реорганизацию, либо мы прикрываем лавочку. Наш босс не терпит неповиновения. — Но я сейчас не располагаю... — Ты понимаешь, что сейчас мы вполне можем разнести тут всё? Месяц, Платт, тебе давался месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов, — голос штурмовика казался Рей воплощением спокойствия, но от него веяло такой внутренней силой, что девочка даже восхитилась. Вот бы и ей уметь так. — П-постойте, но, может, мы договоримся? Я могу продать вам рабов. Пятерых, а? Что скажете? — Ункар паниковал. Рей отчего-то нравилось это. Всё это вело к какому-то заключению, и хотя Рей ещё не понимала, к какому именно, но исход в любом случае был ей на руку. Она чувствовала это, но не понимала, почему. — Зачем нам твои рабы, сам посуди? Что нам делать с ними? Все ваши женщины либо стары, либо худые, как скелеты. А свежей крови у вас нет, насколько нам известно. — Отчего же? — на лице было Ункара почти торжествующе выражение, и Рей, казалось, тоже разделяла его чувства. Ведь Рей — чем не свежая кровь, которая была им так нужна? Ей восемь лет, она быстро училась, она могла быть покорной. — Рей! — рявкнул Платт, и девочка вышла из тени. Она ведь была достойна. Она тоже хотела быть порядком. Быть в Первом Ордене. — Ну здравствуй, маленький лучик**. Ты готова послужить на благо Галактики? — Готова, — отчеканила Рей, вытягиваясь по струнке. Она готова была спорить на все свои четыре пайка, что человек под шлемом улыбнулся. — Добро пожаловать в Первый Орден, Рей.