Краденое счастье

Всем, кто хотел продолжения и брутально-омегаверсной Мэри посвящается... Могу ошибаться, но, кажется, это моя первая полновесная НЦ-а... Если считаете что переоценила - только скажите, сразу же, с удовольствием, понижу рейтинг       - Яни! - голос раздается неожиданно близко, и Джон непроизвольно дергается, отчего ладони со всего маху проезжают по острому краю большого валуна, спрятавшегося под низкими густыми лапами вековой ели, об который он уже пять минут безуспешно пытается перетереть веревку, стягивающую кожаные браслеты, давно обосновавшиеся на запястьях, между собой. Несколько секунд он заторможено смотрит на стекающую кровь и опять пропускает тот момент, когда сильные руки обхватывают плечи, вытягивая его на солнечный свет. Впрочем, сопротивление бесполезно, это он уяснил слишком давно. В лучшем случае Оскар посмеется над его трепыханиями, в худшем - разозлится и тогда день, два, а может и неделю Джон будет лишен возможности что-либо делать сам. Прикасаться к себе. Обслуживать себя. Такое вот нестандартное наказание, с учетом врожденной боязни любого омеги попасть в зависимость, больше похожее на изощренную пытку.       Оскар, упав перед ним на колени, привычно ощупывает его, проверяя на предмет каких-либо повреждений за те недолгие несколько часов пока они были не вместе и Джон так же привычно ждет, пока он обнаружит содранную в кровь кожу. Он не так уж и виноват в произошедшем, но помешанному на его безопасности альфе этого не объяснишь. Дзундза, наконец, находит то, что позволило за считанные секунды закончить поиск строптивой половинки. Если бы не свежая рана, пусть и такая пустячная, здесь, в лесу, Джону, с его запахом, спрятаться намного легче, но сердце, в отличие от носа, не обманешь. И эта мгновенная боль его пары - кинжал по сердцу альфы, лучше компаса, видеокамер и прочей технической ерунды указывающая, где спрятался маленький доктор.       Оскар, кажется, абсолютно не напрягаясь, одними пальцами рвет порядком измочаленную веревку, так, словно это паутина, а не первоклассный джут, при этом стараясь не потревожить ранки, и эта невольная демонстрация воистину нечеловеческой силы пополам с такой же всепоглощающей нежностью и любовью заставляет, в который раз, предательскому спазму сжать горло. Ненавистная омежья порода, пропитанная преклонением перед альфой, таким образом демонстрирующим свою явную заинтересованность, заставляет на миг покорно опустить голову и тут же, проклиная себя за мимолетную слабость, гордо вскинуть подбородок, позволяя солнцу слизать злые слезы из уголков глаз.       Оскар ворчит недовольно, но пока никак не комментирует происходящее, всецело сосредоточенный на его руках. Убедившись, что смертельной угрозы ссадины не несут он, бросив хитрый взгляд на замершего омегу, делает то, чего Джон ждал и не ждал. Начинает нежно и аккуратно зализывать свежие ранки, тщательно, как все за что берется Дзундза, обрабатывая шершавые края языком, и Джон невольно шипит в ответ, но вовсе не от боли. Чертов альфа, давно изучивший все его тело, словно случайно, раз за разом проходится по одним и тем же точкам, которые, словно пресловутая кнопка в ядерном чемоданчике, отвечают за немедленный пуск ракеты возбуждения Джона.       - Прекрати... Не здесь же... - пытается сердиться омега, но Оскар уже одной рукой сдирает с себя пятнистую куртку, расстилая ее на усыпанной золотом иголок траве, другой продолжая удерживать строптивую ладонь и втягивая по очереди пальцы в жадный рот, пристально вглядывается в лицо, пытаясь разглядеть на самом ли деле Джон против, или это старая как мир игра, правила которой, за эти два года, они выучили в совершенстве? Джон еще пытается бороться сам с собой, прекрасно зная, что Дзундза никогда не опустится до банального насилия, только не в отношении него, но предатель-член недвусмысленно показывает, что совсем не против оказаться на месте пальцев, да и домашние мягкие штаны, плотно облегающие ягодицы (Оскар ненавидит нижнее белье. Нижнее белье у Джона. Так что практичные клетчатые и однотонные боксеры и полубоксеры остались в далеком, и теперь уже кажущемся невозвратным, прошлом), уже пропитались первыми каплями выделившейся смазки, и он, плюнув на все, едва заметно кивает, предоставляя альфе возможность получить желаемое и пополнить копилку их совместных впечатлений сексом в лесу, произошедшим сразу после завершения охоты. Удачной для Оскара и, увы, провальной для Джона. Впрочем, кого это сейчас волнует?       Альфа, получив согласие, победно рычит, миг, и мир, сделав легкомысленный кульбит, мягко опрокидывается вместе с Джоном на импровизированное ложе. Дзундза и тут ни на секунду не забывает про партнера: придерживая под ягодицы и лопатки, он на один короткий судорожный вдох позволяет тому зависнуть в воздухе, после чего, осторожно уложив свой драгоценный приз, нежно скользит подушечками пальцев по телу, поглаживая, потирая, надавливая, внимательно наблюдая за реакцией. Вскоре омега начинает судорожно открывать и закрывать рот, извиваясь и комкая руками ткань, словно ладони альфы утянули за собой весь кислород из атмосферы, оставив только гелий, наполняющий Джона предчувствием скорого блаженства, делающий его невесомым смельчаком, готовым на многое. Даже на узел в исполнении Дзундзы. Оскар чуть усиливает напор, и омега не выдерживает, стонет коротко и отчаянно, признавая очередное поражение, демонстрируя свою покорность ослепляющему желанию, как парламентер проигравшей армии - белый флаг ликующему неприятелю.       Штаны и футболки летят куда-то в сторону и лишь придушенное "Яниии", перед тем, как нос утыкается в курчавую светлую поросль между ног, указывает на то, что победитель совсем не тот, кто сверху, но когда глянцевая головка, такая же совершенная, такая же идеальная, как и ее хозяин, с капелькой амброзии над призывно приоткрытой щелкой маячит перед глазами, какая к черту разница? И беря в рот сразу до основания, заставляя Джона скрести пальцами подкладку и непроизвольно вскидывать бедра наверх, он прекрасно знает, кто в их тандеме любит, а кто - только позволяет любить.       Увы, мир не совершенен, и даже найдя свою Истинную Пару, ты не можешь гарантированно получить в комплекте взаимность и любовь. Потому что Истинной Парой твоей половинки, в семидесяти процентах случаев, может оказаться кто-то абсолютно другой. Даже тот кудрявый придурок, хоть и не доказано. Единственное что может утешить - это то, что вовсе не факт, что доморощенному детективу подошел бы Яни. Иначе, почему они столько тянули? Будь он на месте светлоглазого альфы и знай Януша так, как знает сейчас, плюнул бы на все условности и сделал все, лишь бы заполучить заветный укус и самому впиться в девственно чистую шею. Впрочем, он был бы последней неблагодарной тварью, если бы роптал на старуху-судьбу. Яни с ним, Яни - его. А все остальное - условности. Сколько на свете таких же, любящих и позволяющих любить, проживают до глубокой старости вместе, искренне считая, что им несказанно повезло. Конечно, намного проще было бы привязать к себе Януша окончательно, будь их совместимость стопроцентной, будь он для него таким же Истинным, а не одним из десятка возможных Идеальных, но и сейчас, оглядываясь на прошедшие два года, он не может не признавать, что добился того, о чем вначале мог только мечтать. Так что мысли о возможных совместных детях уже не кажутся Дзундзе больной фантазией. Может не сегодня, так завтра Яни скажет "да" и позволит зародиться новой жизни.       - Давай же, черт бы тебя подрал, - шепчет сокровище, уже самостоятельно насаживаясь на пальцы, которые, независимо от дум занимающих часть сознания альфы, продолжают осторожно готовить его любимого к проникновению. Они пережили уже четыре течки Джона, но только в последнюю он разрешил Оскару пойти до конца. Почти до конца. Без узла, но с тем головокружительным ощущением, когда твой пах прижимается к промежности партнера, доказывая лишний раз, что при умелой подготовке никакая разница в размерах не имеет значения. Было бы желание. И уж чего-чего, а последнего у Дзундзы - хоть отбавляй. Так что сейчас, от одной мысли о том, что Яни готов принять его целиком, не находясь на гормональном пике, когда требования тела зачастую попросту выключают разум, сладкие спазмы прошивают низ живота, заставляя на миг выпустить любимое лакомство изо рта, чтобы с помощью пары-тройки дыхательных упражнений призвать распоясавшееся тело к порядку и не кончить, так толком и не начав.       Он чуть было не совершает роковую ошибку, бросая короткий взгляд на лицо омеги. Януш, восхитительно растрепанный, постанывающий от желания и невозможности получить разрядку без участия альфы (один из "пунктиков" Оскара, с которым, как и со многими другими, пришлось свыкнуться Джону), с искусанными губами и румянцем во всю щеку - воплощением всего порочного и, в то же время, самого светлого, самого желанного, что когда-либо представлял себе не обделенный воображением Дзундза. От одного его вида хочется отпустить себя и залить крепкий торс семенем, а после вдумчиво втереть его в распаленную кожу, чтобы собственный запах, запах альфы пропитал омегу насквозь, до цитоплазмы, до двойной закрученной спирали ДНК, вписался в код, стал частью незаменимых аминокислот, чтобы любой, случайно оказавшийся рядом, без меток понял - "занято", "мое". Нельзя. Каждая капля, каждый вертлявый сперматозоид должен оказаться там, где ему предначертано быть матерью-природой и неистовым желанием Дзундзы. Ведь может именно одному из этих счастливчиков повезет и Яни позволит, наконец, выполнить заложенную в них программу до конца.       Джон приоткрывает глаза - марево желания еще там, но недоумения становится все больше: Оскару не свойственны такие вот "зависания", начав что-либо делать, он доводит процесс до логического завершения, не отвлекаясь ни на что: будь это приготовление обеда, починка роутера или удовлетворение его омеги. Особенно последнее. И тем более странно видеть его нерешительность в подобный момент. Дзундза стряхивает с себя неуместное оцепенение - Януш ведь может и передумать и сколько потом ждать следующего раза? Пальцы в истекающем отверстии слегка смещаются, осторожно очерчивая бугорок, скорее намекая, чем что-либо доказывая, и невероятные синие глаза Яни послушно закатываются от доставленного удовольствия. Не мешкая более ни секунды, Оскар осторожными поцелуями утверждает свое пошатнувшееся было право и покусывает соски, теплое местечко за ухом, мочку, прозрачную в косых лучах солнца и сладкую, словно леденец из детства, отвлекая от проникновения, которое, он точно в этом уверен, вначале не несет ничего кроме дискомфорта, но Януш, его строптивый Януш, и тут все решает за них, резко подаваясь вперед. Оскар захлебывается воздухом и только каким-то чудом успевает придержать торопыгу, не позволяя навредить, в пылу желания, самому себе. - Тшшш... Маленький... хороший мой... сладкий... Яни, Господи, Яни... - Да чтоб тебя! Дзундза, двигайся, или... Он не дает озвучить угрозу: осторожно, на пробу, толкается взад и вперед, покачивая бедрами, внимательно вслушивается в хриплое дыхание, находит нужный угол, проезжает по заветной точке раз, другой, вырывая полузадушенный всхлип, подхватывает, сжимая рельефные ягодицы, двигается с все возрастающей амплитудой. Сильнее. Жестче. Быстрее. Так как любит, как нравится его Яни. Ещё. Ещё! Ещё!! Омега под ним замирает, словно прекрасный мотылек, опоенный хлороформом и живьем насаженный на иглу удовольствия, и тут же, ломая всю завершенность момента, без единого прикосновения неистовым водопадом ныряет в бушующий поток оргазма с головой, увлекая Оскара, не имеющего ни возможности, ни желания противостоять этой первозданной стихии, за собой.       Чуть позже он оботрет своего Яни влажными салфетками, так кстати "завалявшимися" в кармане, натянет на себя брюки, сунет в руки сонному Янушу его одежду и, укутав омегу в куртку, несмотря на вялые протесты, отнесет домой на руках. Там, первым делом, отмоет любимого в ванной, зальет ранки на предплечьях и обнаруженные потертости на теле бактерицидным клеем, уговорит перекусить и только после этого, уложив в их совместную кровать свое счастье и удостоверившись, что в ближайшие пару часов омега будет спать, а не устраивать очередную проверку его нервной системе, счастливо вздохнет, провожая еще один прекрасный день, данный ему небом и Яни. Возможно незаслуженно подаренный авансом за какое-то будущее свершение, кто его, это небо, разберет, но Оскар не привереда, привык есть, что дают. Он проверит периметр, сполоснется в душе, заглянет еще раз в спальню, лишний раз убедится, что никакой кошмар не тревожит покой любимого, выставит охранку и только после этого позволит себе зарыться лицом в отросшие светлые пряди, на пару часов выбывая из этого мира, чтобы вернувшись начать все сначала, вновь и вновь отстаивая свое право на этого омегу. Ласками, нежностью и любовью. Всем тем, что, как бы ни ершился Яни, нужно любому человеку, независимо от статуса, пола и возраста, и что боялся дать ему тот светлоглазый альфа. Идиот. Он обнимает свое счастье, свое краденое счастье и молит только об одном - пусть так будет всегда. А уж со своей совестью он договорится.

***

      Джон слишком хорошо помнил свое первое пробуждение в этом доме. Его словно вытолкнуло на поверхность из мутного омута навязанного сна, и он резко сел на кровати, судорожно втягивая воздух, еще во власти кошмара, в котором его и Шерлока разлучают навсегда. Вернее попытался сесть.       Тело, спеленутое ремнями и потерявшее привычную опору в виде верхних конечностей, начало инстинктивно заваливаться обратно на бок, еще миг и он бы позорно уткнулся в подушку носом, но чьи-то руки подхватили, придержали, подоткнули что-то под спину и проморгавшийся Джон с удивлением обнаружил перед собой того самого великана из Воксхолла, Голема. В первый миг мелькнула предательская мыслишка: "вот и все, отмучился", и почти накатило недостижимое после смерти Шерлока облегчение, но та составляющая Джона, что сберегла ему жизнь в Афганистане и не раз выручала позже, властно приказала притормозить и осмыслить ситуацию получше, прежде чем придаваться необоснованной радости. Голем, или как там его, Оскар Дзундза, кажется, молчал, никак не помогая в разрешении возникшей ситуации, предоставляя омеге право делать выводы самому. Что ж... Может он и не Холмс (сердце привычно сжалось от боли, но ни один мускул не дрогнул на лице), но кое-что может, кое-чему научился за свою-то жизнь.       Он повертел головой, прогоняя онемение в шее и, заодно, внимательно разглядывая комнату и самого хозяина положения, наконец присевшего на краю необъятной, как Уимблдон, кровати. Меньше он от этого не стал, но хотя бы перестал настолько довлеть, заставляя чувствовать себя маленькой, слабой омегой. Так. Стоп. Вот оно. Джон - омега, Дзундза - альфа. Немного лемонграсса, так любимого Уотсоном совсем недавно и так ненавидимого сейчас, мокрой глины (м-да, Голем, значит? Остроумно!), терпкий мускус (куда же без него?) и бергамот. Ходячий Эрл-Грей, твою ж омежью душу. Идеальный, если не Истинный партнер.       Джон непроизвольно сжался, пытаясь незаметно освободить запястья, примотанные к локтям, чтобы иметь хоть какую-то возможность защищаться, когда этого чудика сорвет с катушек: что такое насилие альф над омегами он знал не понаслышке, в армии всякого навидался и как бы ни хотелось умереть, собственная кончина представлялась несколько в ином свете, чем быть затраханным до смерти. Ремни, предсказуемо, не поддались, и темная паника удушающей волной почти поднялась до точки невозврата, после которой - только жалобное поскуливание и победный рык, но Джону в который раз удалось взять свое естество под контроль. Прежде чем сходить с ума - может стоит поговорить? Если конечно Голем - говорящий.       - Привет... - прозвучало немного неуверенно и чересчур хрипло из-за саднящего, от обезвоживания, горла. Дзундза тут же подскочил, в один гигантский шаг оказавшись рядом, заставив Джона подавиться воздухом от неожиданности и невозможности предпринять что-либо для самозащиты сию секунду, но оказалось все, что хотел альфа - это прижать к его губам стакан, полный восхитительной, родниковой воды. Джону казалось, что он ничего вкуснее в жизни не пил, и поэтому он не сразу осознал, что вторая рука монстра, придерживавшая затылок, чтобы омега, не дай Бог, не захлебнулся от радости, нежно ласкает кожу головы самыми кончиками пальцев. Он сердито мотнул головой, выбивая почти пустой стакан и попутно освобождая макушку от провокатора, и тот, странно легко отступил, довольно хмыкнув. - Привет. - Со второго раза получилось намного лучше. - Может, объяснишь - зачем я здесь? Дзундза покачал головой, словно удивляясь джоновой глупости, но ответил. - Ты меня укусил. Голос у Голема оказался неожиданно приятный. Не трубный бас и не комариный писк. Бархат и кларнет. Или бархат и гобой? Не важно, черт, о чем он вообще думает? - Я? Когда? И что? - он действительно не понимал. - Ты меня укусил. Поставил метку. Джону даже захотелось засмеяться от облегчения. Всего-то? - Но я же не альфа, - попытался донести он немудреную мысль до глиняного колосса, - Посмотри на меня, я ни разу не чертов альфа. И я просто пытался отвлечь тебя, ничего больше... - Конечно нет. Ты - намного лучше, чем какой-то там альфа. Ты - моя пара. У нас так принято. Омега - укус - связь.       Джону показалось, что он сошел с ума. Вот так вот просто? "Моя пара" - и все? Но он-то ничего не чувствует. Нет, Оскар пахнет хорошо, даже слишком хорошо, но его запах и рядом не стоял с ароматом Шерлока. Вот, кто благоухал так, что земля уходила из-под ног, и идиотские бабочки размером со слона порхали в животе, заставляя бедное сердце тяжело бухать в такт, сколько бы супрессантов он не принял. "Но Шерлока нет" - напомнил предательский голосок в голове, "а он - есть". Джон затряс головой, прогоняя диверсанта, и еще раз внимательно осмотрел Дзундзу. Пара, говоришь? Хмм... Посмотрим...       - Развяжи, - приказал он, не особо надеясь на успех, но альфа, на удивление, без возражений принялся за узлы. Щиколотки, бедра, грудь и, наконец, руки. Пару секунд Джон смотрел в такие близкие, полные нежной насмешки глаза, а потом коротко врезал под дых, аккурат в солнечное сплетение, мысленно готовясь добавить по основанию черепа: простая, но безотказная комбинация, но кулак пронзило яркой вспышкой боли, словно он бил не по живой плоти, а по каменному идолу и, прежде чем он успел придумать что-то еще, на него попросту навалились сверху, а запястья, вздернутые наверх, снова обвили кожаные браслеты, скрепленные между собой карабинами, слишком похожие на те, что применяются к буйным в Бедламе. Пару минут бесполезных трепыханий, после которых и щиколотки обзавелись похожими украшениями, а штаны, вместе с бельем оказались где-то на уровне колен.       Дзундза, прикрепив руки с помощью цепочки к перекладине кровати, довольно осмотрел получившуюся композицию и, веско роняя каждое слово, произнес: - Ты - моя пара. Я чувствую тебя. Твои желания, твои намерения. Всего тебя. Бесполезно сопротивляться. Смирись. - Но я-то - нет! Я тебя не чувствую! - зарычал Джон. - Значит, ты ошибся и черта с два я смирюсь! - Ничего. Ты привыкнешь. Я - подожду. Альфа должен уметь ждать, иначе - какой он альфа? Но... Никто не мешает получать нам от ожидания удовольствие, правда? - Дзундза улыбнулся широко, обезоруживающе и, прежде чем Джон успел хоть что-то предпринять, хотя, что он, собственно мог противопоставить этой первобытной вере, Голем, придерживая его за бедра, склонившись над пахом, осторожно, на пробу, лизнул член.       Джон замер, отказываясь верить в происходящее, в то, что это сию секунду происходит именно с ним, но язык альфы не оставлял никакого простора для воображения. Или, напротив, давал слишком много пищи для ума? Потому что тело мгновенно отозвалось, вспыхнуло ведьминым огнем, всколыхнулось миллиардом вставших дыбом волосков, жаркими углями протопилось в пах, заставляя кусать губы и давиться стоном. Нет, он не позволил себе тогда ни звука: ни когда альфа вылизывал пах, как голодный - тарелку из-под жаркого, широко, влажно, причмокивая от удовольствия и требуя добавки, ни когда заглотил весь член, пропуская до горла, позволяя головке легко скользить по рифленому небу и, сглатывая, доводил до исступления, ни когда, выдоив все до последней капли, нежил на языке, словно никак не мог расстаться. Но когда его раздели, вернее, разорвали старую одежду и обтерли влажным полотенцем, а потом, только отстегнув руки, но так и не развязав, завернули в одеяло, чмокнув во влажную макушку, подгребли себе под бок, что-то довольно ворча на незнакомом языке, Джон понял насколько же он попал.       Дзундза не был для него Истинным, как он для него, если Оскар не соврал про ощущения, слава Богу, нет, но судя по тому, с каким восторгом отозвалось собственное тело, как легко отключился мозг - он был Идеальным, и такое сочетание, если разобраться, было намного хуже. Одно дело рок, судьба, фатум, кысмет, назови как хочешь, смысл не изменится, все предопределено и обжалованию не подлежит, и совсем другое - вот так вот, пыльным мешком из-за угла, когда точно знаешь, что тебя не отпустят, попросту не смогут, а ты хочешь и не хочешь бежать, куда глаза глядят. Если бы был жив Шерлок... Если бы был жив Шерлок... А так...       Джон закрыл глаза, вспоминая героиню дамского романа, храбрую омегу Скарлетт О'Хара, идеал старшей сестры. Он, как и ирландка, подумает над всем этим завтра. Найдет способ вырваться. Обязательно. Предавшись своим мыслям, он не почувствовал легкого, почти невесомого прикосновения к шее, погрузившего его в сон: Дзундза, по собственному опыту знал, что это - лучшее лекарство, наряду со временем. Так стоит ли пренебрегать ими?

***

      Яни так и не смирился. Одних попыток побега в первые полгода было столько, что никаких пальцев рук и ног не хватит, чтобы пересчитать, но каждый раз ему удавалось вернуть своего безумца, даже в лютый мороз, босиком, готового идти, куда глаза глядят.       Оскар привык к ночным кошмарам, в которых "Шерлок" путалось с "пожалуйста, нет" и научился предугадывать их, нежной лаской вытягивая своего омегу из омута отчаянья по неслучившемуся, заменяя на вполне здоровую злость от почти неосуществимого. Он специально оставлял эту лазейку, не позволяя Яни лишаться надежды и веры в собственные силы. Да к тому же, регулярные пробежки несли и положительный результат: аппетит и литые мышцы, и он совсем был не против лишний раз понаблюдать, как его омега тренируется во дворе.       Он, невзначай обмолвившись о приблизительном месте их нахождения, подвел Януша к идее изучения местных диалектов, чтобы занять излишек свободного времени своей пары и спустя каких-то полгода тот довольно сносно мог объясниться на языках сопредельных государств и родного края Дзундзы в том числе.       Они вместе ухаживали за небольшим садиком и огородом, ходили в лес за грибами и ягодами и много, очень много времени проводили в постели. Оскар знал, как разжечь огонь желания, когда темно-синие глаза смотрят сердито и недовольно, а тело само ластится под руки, требуя и получая все больше и больше.       Он любил, всем сердцем, всей душой, всем, что осталось после полной мрака жизни, готовый отдать всю ее без остатка, лишь бы Яни больше никогда не хмурил лоб.       И тот поддался, дрогнул, впустил в тот лютый холод, что сковал его сердце после прыжка самовлюбленного придурка, позволил отогреть и обогреть, незаметно, сам, исподволь, отплачивая сторицей, привыкая к их укладу жизни, к сосуществованию, направленному исключительно друг на друга. Но как бы ни хотелось держать омегу под контролем круглосуточно, Оскар прекрасно понимал, что это невозможно и по мере сил старался дать Яни отдохнуть от его ежесекундной опеки. Давались такие решения нелегко.       Вот и вчера они поспорили, сможет ли Януш в очередной раз улизнуть от него незаметно, и как много времени понадобится Дзундзе, чтобы найти его? На сердце было неожиданно неспокойно, и, обговорив фору в три часа, Оскар не продержался и пятнадцати минут. Нет, он нашел свое счастье, хотя поплутать пришлось изрядно: Яни, за пару лет изучил окрестности вдоль и поперек и не хуже Дзундзы умел заметать следы, и даже связанные руки не были больше непреодолимой помехой. Нет, он не поранился, не считать же ранами пустяковые ссадины, которые бесследно заживут через пару дней, но почему же так болит сердце?       Джону кажется, что он лишь на миг прикрыл глаза, вот небытие без сновидений, за которое он малодушно был благодарен Оскару, а вот уже большая рука зажимает рот и стрекот вертолета где-то над перевалом. Нет, не вертолета. Вертолетов. Летящих прочь.       И не похоже было, чтобы Чип и Дейл наконец-то прибыли ему на помощь. Слишком уж долго собирались юные спасатели, когда уже нафиг не нужны, да и вряд ли они бы стали пользоваться тяжелыми армейскими Ка-60*, предназначенным для перевозки оружия и боеприпасов, но не пятерки хвостатых американцев.       Джон слегка прикусывает ладонь, давая понять, что кислород все еще нужен ему, и Оскар приходит в себя.       - Уходи. Код от оружейного шкафа - дата нашей первой встречи. Там же деньги и документы. - Позавчера... - Позавчера это был твой день рождения. - Черт, Дзундза, что происходит? - Они нашли меня. Нет, тебе не надо знать кто это. Никто не подозревает, что я тут не один и, хотя омега неприкосновенен, сначала будут стрелять, а потом уже - разбираться. Так что надо чтобы ты, попросту, убрался отсюда подальше до того, как они окружат дом. Я слишком крупная мишень. Отвлеку. Тебе нельзя оставаться со мной. Джон захлебывается от ярости, ушатом холодной воды выливающейся на голову, мгновенно смывающей остатки сна. - Вот значит как... Трахаться - это мы вместе и навсегда, а как опасность - Яни, уходи, так? Слушай сюда, ты, недоумок, я никуда не пойду один. Так что поднимай свой толстый зад и шевели копытами. Если выберемся вдвоем - получишь дочку. Надеюсь это достаточная мотивация, чтобы ты прекратил жевать интеллигентные сопли и вспомнил, наконец, что я, мать твою, военный, который убивал людей, а не трепетная омежка с Вест-Энд*? - Ты врач. - Бывали и плохие дни. Черт, Дзундза, не заставляй меня произносить это вслух... - Яни... - Я уже ушел один раз. Так что нет. Или свяжи меня и оставь тут одного или уходим вместе. По другому - никак.       Оскар пару секунд рассматривает его, словно видит впервые, а после медленно кивает, соглашаясь, улыбаясь на миг ставшей уже такой привычной, нежной улыбкой и тут же, словно наглухо закрытое забрало рыцарского шлема - холодный расчет Голема, вместо привычного тепла Оскара Дзундзы.       Стремительные сборы и гон в рассветные сумерки, больше похожий на полет. Голоса, голоса, лай собак, черт, как хорошо, что он регулярно тренировался, бегая от Оскара по этим чертовым горам - дыхание почти в норме и Джон ни на шаг не отстает и узкая полоска речушки, как обещание того, что все еще можно, но треск автоматной очереди - как смертельный приговор. Всем мечтам, планам и надеждам.       Но прежде чем хоть одна пуля успевает достичь Джона, Оскар каким-то невероятным образом умудряется закрыть собственным телом и всей своей многофунтовой тушей вбивает в землю так, что на миг Джон теряет сознание, а когда открывает глаза, промаргиваясь от ссыпавшихся с ресниц звезд - лицом к лицу стекленеющий взгляд и едва слышное - "Яни... дочь... обещал...".       Джону хочется кричать, Джону хочется выползти из-под окровавленного тела и идти душить голыми руками, пока контрольный в голову не оборвет бесполезную тягость бытия, но вместо этого он целует своего не Истинного, своего не идеального альфу, такого темного в жизни и такого светлого на смертном одре, в первый и последний раз целует сам, мысленно обещая себе, что род Дзундза не прервется, только не пока жив он, Джон Хэмиш Уотсон.       Кажется, вокруг идет самый настоящий бой, а Джон не слышит, не воспринимает ничего, обнимая безжизненное тело, баюкая и ласково шепча на ухо всякие глупости, теперь уже бесполезные ласковые прозвища, что так ни разу и не сорвались с губ и не понятно отчего так тяжело дышать - от парочки сломанных ребер или от не выплаканных по двум самым близким альфам слез?       Только когда стихают выстрелы и кто-то пытается вытащить его из-под Дзундзы, он приходит в себя, отбиваясь изо всех сил, мертвой хваткой цепляясь за Оскара, не воспринимая порядком подзабытый кокни***, что-то успокаивающе пытающийся донести до него, и закономерно получает то, что причитается таким безумцам как он. Нет, не девять грамм стали в область "третьего глаза", увы, всего лишь кетамин, "сон на кончике иглы", а дальше - темнота.