Линии ливнепередач

Небо, уже несколько дней подряд затянутое серой пеленой, недвижно нависает над Парижем. Туман, кажется, высасывает из города все краски, проникает в умы горожан, погружая их в какое-то апатичное состояние. Может, и стало бы легче, если бы пошёл дождь, но он, как назло, не желает разгонять унылую серость. Промозглый ветер пронизывает до самых костей, и Маринетт зябко ёжится, ускоряя шаг. Нужно скорее добраться до метро — там теплее. Она плотнее закутывается в плащ. Кто, скажите на милость, распределил обучение таким образом, что после коллежа необходимо ещё два года учиться в лицее, и ближайший к Маринетт оказался в получасе езды? Она ничего не имеет против, конечно, но только не в такую погоду. Сами собой напрашиваются воспоминания о том классе, который окружал её в коллеже в том, последнем году. Вереницей проносятся перед глазами лица бывших одноклассников. Глупо было надеяться, что обучение они продолжат все вместе. Маринетт ушла в лицей общей направленности, и вместе с ней оказались только Адриан (который для этого долго уговаривал отца), Роуз и Ким. Алья с головой погрузилась в гуманитарные науки, и с ней они теперь видятся только в гостях друг у друга. Кажется, она говорила, что с ней на параллели оказался Айван. Сабрина, Макс и Нино выбрали техническое направление — к сожалению, учатся они в разных местах. Об остальных Маринетт ничего не знает. Утешает её только то, что она учится с Адрианом. А ещё — что в кои-то веки с ней нет Хлои. Маринетт вспоминает, как Хлоя отреагировала на известие о том, что Адриан и Маринетт встречаются, и не может удержаться от жалостливой улыбки. Её и впрямь тогда было жалко. Злая, растерянная, даже несколько испуганная, она оказалась совершенно одна и не была готова к такому сильному потрясению. Даже Сабрина утешала её тогда как-то нехотя, по привычке. Но что было поделать? Не могли же они сказать ей, что такой исход — единственно правильный, потому что они сообща спасают Париж? Маринетт так и осталась для Хлои нахальной выскочкой, посмевшей увести у неё парня, который её парнем-то и не был. Лёгкая морось всё же милостиво обрушивается на город. Маринетт заходит в поезд. Свободных мест нет, и она скромно забивается в угол, держась за поручень. Двери закрываются, поезд плавно набирает ход. Ей бы не пришлось идти под дождём и ехать на метро, если бы Адриана не забрали ещё до окончания уроков, отпросив его «по просьбе отца». Обычно Адриан просит Натали взять с собой и Маринетт. Поначалу это её смущало. А сегодня нет ни Адриана, ни зонтика, и Маринетт опасается простуды. Она тянется к телефону, лежащему в кармане, но одёргивает себя. Она знает расписание Адриана, конечно, но он и в свободное по этому самому расписанию время может быть занят. Она не звонит ему — но не по глупому принципу «я же девушка», а потому, что не хочет его отвлекать. Он звонит сам, когда свободен, и она верит ему. Знает, что не позвонить он может лишь в том случае, если нет времени и сил. Но вчера звонка не было. И позавчера тоже. Маринетт скучает по вечерним разговорам. Может, кто-то и считает, что у этих двоих есть возможность проводить вместе кучу времени, но они знают, что это не так. Если получается, урывают от силы несколько часов в неделю. Остальное отбирают дополнительные занятия и всё то, чем Габриэль нагружает сына. Девушка достаёт из сумки тетрадь и берётся за повторение грамматики английского языка. Она не хочет завалить контрольную, что у неё получается с завидным постоянством. Когда им велели выбрать дополнительный иностранный язык, она взяла английский. Английский, просто потому что другие варианты её не привлекали. А теперь она об этом жалеет. Уж кто-кто, а полиглот из неё не выйдет. Впрочем, знать язык в совершенстве ей вовсе не надо, и это обеспечивает своеобразную свободу действий. Она собирается поступать на дизайнера здесь, в Париже, да и обучения в Лондоне ей не видать как своих ушей. Кто, спрашивается, выдаст ей рекомендательное письмо, без которого её просто не возьмут? Она вспоминает о Габриэле Агресте. Нет, никогда она не будет просить у него ни о чём подобном. Не нужны ей слухи про то, что она пользуется своей близостью к семье известного дизайнера. Маринетт украдкой вздыхает и перелистывает страницу.

***

Адриан знает, что отец в плохом настроении. Знает и вовсе не горит желанием показываться ему на глаза. Однако Натали останавливает его около дверей кабинета. — Твой отец просил тебя зайти. — Эээ… ну ладно, — растерянно пожимает он плечами и открывает тяжёлую дверь. Габриэль сидит в высоком кресле и что-то сосредоточенно читает, и Адриан робко останавливается на пороге. Проходит несколько мучительных минут, прежде чем Габриэль замечает сына. — Как прошло интервью? — Нормально, — кивает юноша. — Надеюсь, ты не наговорил ничего, что могло бы бросить тень на семью и дело? Семью. Адриан горько усмехается. Нет здесь семьи, нет и не будет. Была, может, когда-то давно, когда рядом ещё была мама. Габриэль не ждёт ответа. Видно, ему очень хочется что-то сказать. — У тебя, кажется, в этом году день рождения? — Надо же, ты помнишь, — слегка язвительно отвечает Адриан, но его тон сейчас нисколько не задевает отца. — Сколько тебе исполнится? — Восемнадцать. Габриэль барабанит пальцами по столу, собираясь с мыслями. — Ты же понимаешь, что я жду от тебя похвального поведения? Совершеннолетие вовсе не означает, что ты можешь пускаться во все тяжкие. — Ага, — закатывает юноша глаза. Это он слышал невероятное множество раз. — Напомни-ка мне, как зовут ту девушку? — Какую девушку? — Ты тесно общаешься только с одной, я не прав? — Маринетт? Адриан в растерянности почёсывает локоть. Он не понимает, с чего это вдруг отец стал интересоваться его личной жизнью. — Маринетт, значит. Она, кажется, хочет стать дизайнером? — Ну… да. — Адриан, — взгляд отца становится суровым, — чтобы никаких разговоров о женитьбе я не слышал. Юноша только ошарашенно моргает. Женитьбе? Он об этом и не думал. Вернее, знал, что однажды придётся задуматься, но не сейчас же. — Я и не… — Это ты сейчас «не». Я, к твоему сведению, женился, когда мне ещё и двадцати не было. Адриан впервые слышит от отца сведения о прошлом, о нормальном человеческом прошлом. Обычно он говорит только о работе. Это всё настолько странно и непривычно, что он не может подобрать подходящих слов. Кто бы мог подумать, что Габриэль Агрест сам заведёт разговор о семейных отношениях? А он смотрит на сына и убеждается в том, что спорить он не будет. — Я не против этой… Маринетт. Но если ты надумаешь жениться, сделаешь это только после того, как она будет иметь хоть какой-то вес на дизайнерской арене. Приобретёт имя, так сказать. Я не позволю никому думать, что она воспользовалась своей принадлежностью к дому Агрестов в корыстных целях. Ну конечно. Не он, Адриан, его беспокоит, а какие-то отдалённые понятия чести и гордости. Чего и следовало ожидать. А он-то, дурак, думал, что отец наконец-то вынырнул из работы и вспомнил, что у него есть сын. — Я могу идти? — понуро спрашивает он и получает благосклонный кивок. Дверь почти бесшумно закрывается, словно окончательно разделяя Габриэля и Адриана. Натали терпеливо ждёт в коридоре, и Адриан разочарованно смотрит на неё. — Не знаешь, почему отец решил поговорить о свадьбе? — Ему пришёл новый заказ, — сочувственно улыбается Натали краешком губ и тут же берёт себя в руки. — Твоего отца просят разработать серию свадебной одежды, а у него показ новой коллекции на носу, он нервничает. Времени ни на что не хватает. Он уже подумывает о том, чтобы объявить ещё один конкурс и снять с себя часть предстоящей работы. Ещё один конкурс. Это наверняка заинтересует Маринетт. Маринетт. Он же уехал и ничего не объяснил толком. Она наверняка волнуется. — Натали, на сегодня ничего не запланировано? Она просматривает график и медленно качает головой. Юноша направляется к выходу. — Адриан, что сказать отцу? — Сомневаюсь, что он вообще обо мне вспомнит. — И всё-таки? Он оборачивается перед тем, как закрыть за собой дверь. — То же, что и всегда.

***

Он мчится по крышам, холодный ветер дует прямо в лицо, а мелкие капли дождя застревают в волосах, обрамляют уши, мелким бисером стекают по костюму. Ему не нравится такая погода. Пропадает всякое желание двигаться и что-либо делать, зато нестерпимо хочется запереться в комнате и никогда больше не выходить наружу, под серое небо и дуновения промозглого ветра. Будь его воля, каждый день был бы тёплым и солнечным. В окнах комнаты Маринетт горит свет, и Нуар невольно замедляет бег. Он вдруг вспоминает, что у неё не было с собой даже зонтика. Появляются опасения касательно того, что она может заболеть. В последнее время ей это легко удаётся. Её сложно застать идеально здоровой. Сабин говорит, что это всё на нервной почве — мол, Маринетт слишком волнуется из-за грядущего поступления. Он беспрекословно ей верит. В конце концов, она мама, ей виднее. Он проникает в помещение привычным путём — через люк на крыше, и Маринетт даже не реагирует на стук дверцы. Она сидит за столом, старательно рисует, а рядом сидит Тикки и то и дело подаёт ей ластик. — Тикки, как думаешь, здесь нужны будут вытачки? — Я бы их переместила чуть-чуть ближе к центру, — самым серьёзным тоном заявляет квами и пристально смотрит на порхание карандаша. От Нуара ей прятаться нет смысла — тайна квами исчезла вместе с тайной личности. Кот подходит к Маринетт со спины и наклоняется над её плечом. Прямо перед ней лежит листок бумаги, и он с любопытством рассматривает эскиз мужского пиджака. Она поворачивает голову, утыкается носом в его щёку, и он переводит взгляд на неё. — Всё трудишься, моя Леди? — Труд из обезьяны сделал человека, — фыркает она в ответ, и он выпрямляется, — а на котах, видимо, эволюция сломалась. Они оба смеются, и он, потрепав её волосы, отходит, давая ей возможность спокойно закончить эскиз. Тикки взмывает в воздух, делает небольшую петлю над столом и подлетает к Нуару. Он снисходительно гладит её по голове. — И не скучно тебе, когда все всё знают? — спрашивает он и слышит заливистый смешок в ответ. — Плагг весь извёлся. — Ну и глупо, — в глазах квами появляются лукавые искорки. — Сейчас-то самое интересное и начинается. Мы же объясняли, что не все Ледибаг и Нуары оставались вместе. — Ну, нам такое не грозит. — Не будь таким самоуверенным, — поучительно говорит Тикки и возвращается к Маринетт. Нуар только усмехается. Поначалу квами Ледибаг повергала его в шок: слишком правильная и законопослушная, уверенная в своей правоте, да ещё и не без понятий о правилах приличия! Плагг совершенно не такой. Что касается его самого, то он, кажется, в петлю бы полез, окажись Плагг таким же, как Тикки. Но он знает, что Маринетт беспамятно обожает свою квами, да и та точно так же относится к своей хозяйке. Он неоднократно видел их сестринскую заботу друг о друге. — Эй, отдай! — Плагг тянет на себя коробочку с сыром, только что вытащенную из сумки Адриана, но с другой стороны её удерживает Тикки. — Ничего с тобой не сделается, если ты отложишь обед на полчаса! — Полчаса? Ты хочешь, чтобы я умер голодной смертью? Это заявление озадачивает Тикки. Она теряет бдительность, пытается перехватить коробку, которую её напарник забрал в своё безраздельное пользование, но безуспешно — силой инерции её отбрасывает в сторону. — Тикки, осторожно! — Маринетт ловит свою квами в воздухе и, подчиняясь какому-то внезапному порыву, прижимает её к груди. — Ты же могла покалечиться! — Мне ничего не грозило, — успокаивает её Тикки. — Честное слово. Адриан стоит чуть в стороне, наблюдая эту картину, и почему-то у него сладко щемит в груди. А сейчас Нуар слышит тихое «бип» и подхватывает Плагга, решившего, что время трансформации подошло к концу. Маринетт оборачивается на звук. — Не хочешь объяснить, куда это ты так поспешно уехал сегодня утром? — Меня забрали на интервью, — недовольно признаётся он, отпуская Плагга на все четыре стороны. Тикки, впрочем, следует за ним. Никогда не знаешь, что могут натворить квами. — Что за интервью? — Спрашивали про отца, про мою должность модели при нём, про планы на будущее. Ты не промокла? Он смотрит на её поджатые губы, на неуверенное покачивание головы, и некстати в памяти всплывает сегодняшний разговор с отцом. Адриан пытается представить, как они с Маринетт могут жить вместе, соединённые узами брака. Пытается и не может. Рано ему ещё об этом думать, ох как рано. Он подходит к Маринетт, вкладывает в её руку карандаш и разворачивает листок чистой стороной. Обычно она рисует его рукой, но такой расклад заставляет её смущённо улыбнуться. Он рисует лицо своего отца — правда, карикатурно, по-другому он не умеет — но Маринетт озадаченно хмурится. Он ненадолго задумывается и изображает ребёнка, а рядом с ним — мужчину, и показывает на второго. — Мужчина? Нет? Ммм… А, отец! — догадывается она, и Адриан кивает. Он не знает, как нарисовать конкурс, поэтому просто пишет это слово. Маринетт начинает понимать подоплёку. — Отец устраивает конкурс? Он кивает и рисует последнюю картинку. Мужчина и женщина, он — в костюме, она — в платье и с фатой, а над ними — арка. — Конкурс на лучшую свадьбу? Он рисует отдельно платье и костюм, и она вскидывает на него горящие глаза. — Конкурс на свадебные костюмы? — Ага. — Когда? — Думаю, что скоро. Впереди ещё показ его новой коллекции. Маринетт широко улыбается и заключает Адриана в крепкие объятия. Он поглаживает её по спине, думая о том, что она всё-таки тот ещё ребёнок, хоть и смотрит на многие вещи по-взрослому. Маленький хрупкий ребёнок, которому необходимы защита и понимание. Он замечает на столе тетрадь и невольно хмурится. — С английским легче не стало? — Неа, — вздыхает Маринетт и отстраняется. — Такое чувство, что чем больше я учу, тем меньше я понимаю. — Может, тебе стоит найти репетитора? — Зачем? — удивлённо спрашивает она. — Всё равно мне он не пригодится. — Я бы не был так уверен. Мало ли как всё повернётся. — Ну уж нет, — покачивает она указательным пальцем. — Я поступлю на дизайнера в родном городе, а потом буду стараться сделать всё, чтобы твой отец меня заметил. Уже заметил, думает Адриан, только немножко не в том плане. За окном вспыхивает молния, а несколько томительных секунд спустя раздаётся мощный раскат грома. Маринетт ёжится. — Как думаешь, скоро хорошая погода вернётся? Он пожимает плечами. Ему-то откуда знать? Ливень — он на то и ливень, чтобы быть непредсказуемым и долгосрочным. А сейчас поливает именно ливень, а не жалкая морось, орошавшая город буквально несколько часов назад. — Налить тебе чай? — говорит Маринетт уже с лестницы (когда только успела?), и Адриан тепло улыбается. — Давай. Он уже и не помнит, когда чаепитие стало приятным и желанным ритуалом, обязательным к исполнению. Просто однажды шестерёнки событий повернулись именно так и никак иначе, и с тех пор в задушевном разговоре за чашкой горячего чая есть что-то… интимное. Да. Интимное. Он позволяет себе пить чай только с Маринетт. Ну, и с квами, которые каждый раз с удовольствием к ним присоединяются. У них нет никаких секретов от квами. Плагг и Тикки имеют право знать абсолютно всё. Это достойная плата за то, что они вкладывают все свои силы в хозяев, терпеливо воспитывают из них героев. Маринетт возвращается с подносом, на котором стоят две кружки и коробка с печеньем, а за ней с весёлым гиканьем летят Тикки и Плагг в предвкушении тёплого атмосферного обеда. Адриан перехватывает поднос, освобождая Маринетт руки, и она благодарно улыбается. Как ни крути, а ей всё же нравится, как он к ней относится. Безукоризненно вежливо, несколько трепетно, с лёгкой замашкой на собственничество. Она чувствует себя любимой и нужной. Квами усаживаются на край круглой жестяной коробки, и Маринетт пододвигает свою кружку поближе к Тикки. Ещё одна молния пронзает тёмное небо, ещё один громовой раскат сотрясает воздух. Адриан тихо усмехается. — Ты чего? — Никогда не замечала, что каждое наше чаепитие словно ограждает нас от всех неприятностей, которые ждут снаружи, и только там, где мы сидим, создаётся доброжелательная атмосфера? Она не отвечает, да в этом и нет никакого смысла. К чему слова, если ты сидишь с горячим чаем, греешь ладони о кружку, слышишь хруст печенья, рядом сидит дорогой твоему сердцу человек, а напротив — самые верные и преданные друзья?