Линии ливнепередач

Порой она готова отдать всё на свете, лишь бы на неё не обращали внимания. Она терпеть не может свою нежданную популярность. Она знала, что так будет. Не могут же парижане закрыть глаза и не замечать своих спасителей, ну в самом деле. Но её безумно раздражает, что её беззастенчиво рассматривают, что родители показывают на неё детям, что её появление в облике супергероини отмечается громким перешёптыванием, в котором слышно восхищение, что её постоянно провожают взглядами, что едва ли не каждый житель Парижа стремится получить у неё автограф, пожать ей руку, сфотографироваться на память… И ей страшно не нравится, что она ничего не может с этим поделать. Кто будет ей доверять, если она превратится в нелюдимую буку? С тех самых пор, как она впервые вышла на улицу как Ледибаг, она сочувствует Адриану и его популярности в определённых кругах. Она-то подвергается усиленному вниманию только в одной своей ипостаси и лишь несколько последних лет. Он — в обеих, и в одной из них очень длительное время. Она не представляет, как можно терпеть такое отношение к себе и продолжать любезно улыбаться, когда к тебе подбегает очередной поклонник или журналист. Впрочем, она сама этим занимается. Старается не сорваться. Люди любопытны, что с них возьмёшь? Она придирчиво разглядывает себя в огромное зеркало, поправляет чёлку, смотрит, как она выглядит с вежливой улыбкой на лице, и вдруг слышит смешок Адриана за своей спиной. — Что? — Ты ко мне пришла для того, чтобы крутиться перед зеркалом? Она разворачивается и пытается найти в его глазах проблески понимания, скрытые насмешкой, но их нет. Его и в самом деле забавляет то, что он видит. — Ты подготовиться не хочешь? — елейным голосом спрашивает она. — К чему? — Ты серьёзно? Она ловит его недоумённый взгляд и сокрушённо качает головой, закрыв лицо ладонью. Может, однажды Адриан научится не быть таким же разгильдяем, как Нуар. Однажды. Но не теперь. — К чему подготовиться-то? — Между прочим, сегодня Ледибаг и Кота Нуара пригласили на интервью, ты забыл? Судя по его вытянувшемуся лицу, он и впрямь забыл. Маринетт тихонько вздыхает. — Ну, у тебя есть ещё немного времени для того, чтобы морально подготовиться. — Слишком много интервью на квадратный сантиметр меня. Не хочешь одна сходить? — Обойдёшься, — твёрдо заявляет она и упирается пальцем ему в грудь. — Мы идём вместе и общаемся с людьми. Он скрещивает руки на груди, но долго обижаться у него не получается. — Немного времени — это сколько? — У тебя чуть меньше часа, — смотрит она на часы и прыскает в ладонь. — Вот только не надо на меня смотреть так, словно я во всём виновата. Между прочим, на интервью ты согласие дал. — Я? Она серьёзно кивает, и Адриан озадаченно ерошит волосы. Он совершенно про это забыл. Немудрено, учитывая, что в последнее время отец нагружает его как только может. Словно изощряется в умении отбирать у него свободное время. Адриан обречённо закатывает глаза. Ему уже понятно, что от этого мероприятия его ничто и никто не спасёт. Плагг хихикает, чем завоёвывает всеобщее внимание. — Нашёл что-то смешное? — хмурится юноша, и квами хихикает ещё громче. — Твою память, например. Тикки, летающая неподалёку, делает страшные глаза в адрес напарника, но тот даже не смотрит в её сторону. — Что бы ты, несчастный, без меня делал? Того и гляди, забыл бы, как тебя зовут. — Кто-то сейчас дозлорадствуется. Сыр пока что я ношу, а не ты. Плагг обиженно замолкает, а Тикки издаёт ехидный смешок. Она всецело на стороне Адриана: ей нравится, как он поставил Плагга на место. Тот оглядывается на Тикки в поисках поддержки, но ничего не находит и обиженно прячется в сумке.

***

Они сидят в прохладной студии, сидят вдвоём на небольшом обитом кожей диванчике, а прямо напротив, в креслах, располагаются журналисты, за ними мелькают операторы, гримёры — словом, съёмочная группа во всей своей красе. Вернее, группы. Журналистов несколько, и все они действуют от разных источников. Ледибаг это несколько нервирует. Вообще-то, речь шла только об одном интервью, но ушлые искатели сенсаций искорверкали это условие на свой лад. Девушка мельком думает, что Кот вряд ли согласился бы на встречу, знай он сразу, сколько пар любопытных глаз будет на него смотреть. Из знакомых лиц — только мадам Шамак, а фамилии остальных она даже не потрудилась запомнить. Зачем, если ей всё равно придётся только отвечать на вопросы? Прошло уже минут сорок, никак не меньше, и Ледибаг потихоньку овладевает отчаяние. Ей надоело сидеть на одном месте и не заниматься, по сути, ничем полезным. Хорошо ещё, что Нуар берёт самые каверзные вопросы на себя — сказывается привычка. — А кто всё-таки в вашем дуэте главный? — выводит её из раздумий голос мадам Шамак, и Кот ненавязчиво поддерживает разговор. — Знаете, Ледибаг часто говорила, что у нас команда «Баг и Кот», да и сам я ещё несколько лет назад сказал бы, что лидером из нас двоих могу быть только я. Но на самом деле мы играем на равных. Нет главного супергероя, нет его спутника и помощника. Мы — дуэт, мы — команда, и все решения принимаем сообща, — он приобнимает напарницу за талию, и на его лице мелькает улыбка. Девушка, чувствуя себя неловко перед незнакомыми людьми, мягко скидывает его руку. Эти их костюмы — её проклятие, равно как и пляшущие гормоны. Прошли те времена, когда геройское облачение казалось просто странным. Она иногда рассматривает себя в зеркало и краснеет в тон костюму, когда понимает, насколько плотно он облегает её тело, подчёркивает фигуру. За минувшие годы она вытянулась, оформилась, и это бросается в глаза всем, кто видит её в облике Ледибаг. Порой она стыдится показываться в таком виде даже Коту. Да и Кот за это время значительно подтянулся. Ей стоит больших трудов не смотреть на его торс, обтянутый чёрной материей. Господи, да у неё колени подкашиваются и в животе теплеет, когда она на него смотрит! А когда он к ней ещё и прикасается, её просто в жар бросает. Вот и теперь лёгкий румянец покрывает её щёки, и она привлекает этим внимание второй журналистки. — А вы, Ледибаг? Наверно, приятно быть в центре внимания — в том числе и мужского? Голову даю на отсечение, у вас целая толпа поклонников! — И в самом деле, — подхватывает сидящий неподалёку мужчина, с лица которого не сходит глуповато-доброжелательная улыбка. — Как представитель мужского населения, смею заверить, что порой нет ничего желаннее, чем получить хотя бы взгляд или улыбку народной спасительницы. Сердце так и замирает в сладостном предвкушении… Кот Нуар заметно напрягается. Этот тип ему крайне не нравится, но устраивать скандал ему сейчас кажется не лучшей затеей, и он наблюдает за словоблудным выскочкой хищным взглядом, готовясь отражать любые попытки заигрывания с Ледибаг. С его Леди. Он прекрасно понимает, что в нём проснулась ревность, но не может ничего с собой поделать. Да и зачем, спрашивается? Парижане имеют право знать, что их героев связывают не только товарищеские узы. Может, и научатся не перегибать палку, как некоторые. А Ледибаг краснеет ещё сильнее. — Вообще-то, я терпеть не могу находиться в центре внимания, — робко отвечает она, — и меня вовсе не волнует размер армии поклонников. Каждый имеет право относиться ко мне так, как хочет. Главное — не выходить за пределы разумного. — Представляю, как тяжело разбираться с личной жизнью, — сочувствующим тоном произносит мужчина, и Нуар незаметно сжимает ладонь в кулак. — Отдать своё сердце кому-то, зная, что придётся раскрыть тайну маски. Или не раскрывать, но это ещё сложнее. Я ведь прав? Ледибаг вспыхивает от гнева. Она только что говорила про пределы разумного, и он за них вышел. Убийственный взгляд, направленный в сторону незадачливого журналюги, становится последней каплей для Нуара. Он поднимается на ноги. — Прошу нас простить, — чуть ли не рычит он и тянет за руку напарницу, — интервью окончено. До свидания. Никто не двигается с места. Ошарашенные столь явной грубостью, работники телевидения молча смотрят, как супергерои уходят прочь по коридору. Едва двери с лёгким стуком закрываются, а порывистый ветер начинает трепать волосы, Ледибаг выдёргивает свою руку и с немалой дозой удивления и ярости смотрит на Кота. — Это что сейчас было? — Насколько я видел, он тебя разозлил. — И что из того? У него работа такая, а ты просто спятил! — Слушай, ты видела, как он на тебя пялился? — Ну и как же? Он молчит, и она пристально вглядывается в его лицо. Ярость куда-то улетучивается, уступая место состраданию. — Надо же, Котик ревнует? Он смотрит на неё из-под нахмуренных бровей, и она не удерживается от смешка. — Можешь быть спокоен, он меня не заинтересовал. Снять мою маску можешь только ты. — Как и ты — мою, — отвечает он ворчливым тоном, но это лишь для порядка. Они не помнят, как и когда появилось в их обиходе это выражение — «снять мою маску». Да это и не имеет значения. Главное — это послужило своего рода клятвой, связавшей их по рукам и ногам, клятвой, которую они дали с радостью. Правда, однажды Тикки попыталась им втолковать, что эту фразу придумали не они. Внезапно раздаётся телефонный звонок. Маринетт ищет взглядом телефон Адриана — звонят ему. Она находит его одновременно с ним и невольно хмурится. — Хлоя, значит? — Да брось, — морщится он и сбрасывает звонок. — Снять мою маску можешь только ты. — Правда? — Чистая, — поднимает он правую руку, и тут между ними влетает Тикки. — Что ты сказал? — требовательно спрашивает она у Адриана, и он улыбается, наблюдая, как маленькая квами дёргает его за рукав. — Эээ… чистая? — Нет, до этого! — Снять маску может только Маринетт? Лицо Тикки лучится самодовольством. — Что-то не так? — обращается к ней Маринетт, и квами изо всех сил мотает головой. — Всё замечательно. Вы знали, что эту же самую фразу, слово в слово, произнесли как-то одни из ваших предков? Лица подростков говорят сами за себя. Тикки готовится к долгим объяснениям, но Адриан прерывает её на полуслове. — Пожалуйста, Тикки, давай как-нибудь потом? Она пожимает плечами. Потом так потом. Они перевоплощаются за углом студии, в безлюдном переулке, и неторопливо идут домой, не опасаясь, что их окликнут. Ветер завывает в водосточных трубах, швыряет им навстречу влажный песок и мокрые листья. Лужи, никак не высыхающие, подёргиваются рябью. Они идут, держась за руки, и в этом рукопожатии заключается всё тепло, которое они только могут спрятать от окружающего их холода. Точка соприкосновения становится единственным островком спасения, островком, защищённом от всех бурь и невзгод. Весь мир сосредотачивается в переплетении пальцев. Маринетт зачастую не может поверить, что это происходит с ней на самом деле. Ей всё кажется, что она вот-вот откроет глаза — и окажется глупой неуклюжей малышкой, разваливающей всё подряд и переживающей из-за того, что Хлоя снова будет учиться с ней в одном классе. Она боится, что всё это может оказаться сном. И Адриан, и серёжки, и Тикки, и она сама в роли защитницы Парижа…

***

Когда они добираются до её дома, небо уже приобретает цвет свежего синяка. Окна пекарни издалека манят уютным мягким светом. Маринетт в нерешительности застывает около соседнего дома. — Чего ты? — недоумённо спрашивает Адриан, и она в нерешительности поднимает на него глаза. — Не хочу идти домой через пекарню. — В чём проблема? — тихо смеётся он. — Плагг, превращение! Пустая улочка на мгновение озаряется вспышкой, а в следующий миг Маринетт оказывается в крепких объятиях и стремительно взмывает вверх. У неё перехватывает дыхание, но вовсе не от перемещения — к этому она привыкла. Он прижимает её к себе, такой высокий и крепкий, и она чувствует, как у неё горят щёки. Она надеется, что он ничего не заметит в темноте, но надежда эта угасает, не успев появиться. Он — Кот, ему дано ночное зрение, и она не сможет скрыть от него своё смущение. Она ощущает плечом гладкую покатость мышц руки, и всё, чего ей сейчас хочется — чтобы он ни за что на свете её не отпускал. Они приземляются на крышу, жезл возвращается на своё законное место, и Маринетт сдавленно произносит слова благодарности, но её голос больше напоминает испуганный писк. Нуар смеётся, отчего она окончательно мешается. В который раз в голове оформляется вопрос: почему, ну почему он именно такой? Он разжимает объятия и делает небольшой шаг назад, и она подаётся следом, не желая прерывать физического контакта. Поглаживает ладонью руку, пробегает пальцами по груди, покачивает бубенчик — как же ей нравится это делать! — и наклоняет голову, прислушиваясь к заливистому перезвону. Ласково обводит пальцем скулы, подбородок и замирает, когда Кот прикусывает её палец. Что-то щемит в груди и слегка посасывает под ложечкой, когда его зубы смыкаются на верхней фаланге, и она резко выдыхает. Он видит, какой эффект это производит, и улыбается краешками губ. Она робко смотрит на него снизу вверх, пытаясь разглядеть выражение его лица, но у неё это не получается. Зато он видит её отчётливо, и это превосходство её просто-напросто бесит. Это соперничество — едва ли не единственное, что осталось неизменным после того, как они с Нуаром раскрыли карты. Правда, теперь оно носит нейтральный характер: они пытаются одержать верх скорее по привычке, чем по желанию. Кот крепко прижимает её к себе, и она снова напрягается, желая одновременно избежать этой близости и продлить её. — Тебя дома не потеряют? — шепчет она, и он грустно усмехается. — Кто меня там может потерять? — Так нельзя, — слышит он в её голосе укоряющие нотки. — О тебе всё равно беспокоятся. Он вздохом подтверждает её правоту. По правде говоря, его и самого покусывает совесть. — Ты понимаешь, что в ближайшее время мы можем вообще не видеться вне стен лицея? — Можно подумать, обычно мы постоянно вместе время проводим. Он приподнимает её лицо за подбородок, и она жмурится в предвкушении. Тёплые сухие губы почти невесомо прикасаются к её, рука опускается на талию, крепко прижимает её к нему, и она не может пошевелиться. Да ей уже и не хочется. Она прижимает одну ладонь к груди Нуара, второй тянется к волосам, голова начинает слегка кружиться от недостатка кислорода — она может вдыхать лишь тогда, когда выдыхает Кот. Он целует напористее, жадно, словно больше никогда к ней не прикоснётся, и она краешком сознания радуется, что он её держит — вряд ли бы она устояла на ногах сама. Она мягко мнёт краешек кошачьего уха между пальцами, и Нуар издаёт звериный рык, настолько натуральный, что ей становится страшно. Рука, удерживающая её на месте, напрягается, пальцы больно впиваются в бок, а большая ладонь внезапно накрывает затылок. Она еле осознаёт, что он снимает резинки с хвостиков, зарывается пальцами в распущенные волосы, сжимает их в кулак. Рассудок возвращается только тогда, когда его губы добираются до уха, а она вдруг понимает, что не может отвернуться, потому что хватка у Кота воистину железная. Она вновь испытывает испуг, правда, уже чуть более сильный, и вкладывает все свои силы в то, чтобы оттолкнуть его. Маринетт уже представляет, как она выглядит: растрёпанные волосы, сама с ног до головы пунцовая, горящие глаза, грудь тяжело вздымается, с хрипами вбирая воздух. А хуже всего то, что Кот видит это во всех подробностях. Она с трудом берёт себя в руки, восстанавливает дыхание, унимает дрожь в коленках и выпрямляется, не торопясь, однако, разжимать объятий. Но Нуар сам ослабляет хватку и отходит назад, не сводя с неё пристального взгляда. Он, кажется, готов выть в голос. Чёрт бы побрал его неизменную реакцию на прикосновение к ушам, волну горячего желания, захлёстывающую его с головой! Он вовсе не ожидал такой подлости от своего кошачьего облика. Маринетт всё ещё испуганно смотрит на него, и он ободряюще улыбается, желая прогнать затравленное выражение из её глаз. Он не хочет, чтобы она его боялась. Далеко не к этому он стремился всё это время. Он не причинит ей вреда. — Всё хорошо? — тихо спрашивает он, и она медленно кивает. Хорошо. Хорошо, если не учитывать того, что всё её существо сейчас стремится к нему, стоящему с таким самоуверенным и нахальным видом, что её пробирает зависть. Она тоже хочет иметь стальные нервы и стойкое самообладание, но что-то ей на них не везёт. Она молча разбирается в новых для неё ощущениях, пытается заверить себя, что ей вовсе не хочется, чтобы Нуар перегибал палку, но тело твердит об обратном, и она вновь заливается краской. Господи, у неё же есть голова на плечах, и она просто обязана контролировать свои эмоции! К счастью, он не делает каких-либо попыток снова прикоснуться к ней, и холодный воздух остужает её пылающую кожу. — Тебе пора уходить, — мягко намекает она ему, откашлявшись, потому что голос не желает её слушаться. — Спасибо тебе, — отвечает он просто и смеётся над её растерянностью. — За что? — За всё. Просто спасибо. Она хмурится, и он, поклонившись, коротко гладит её по щеке и скрывается в темноте. Кожа горит от его прикосновений, и это… приятно? Она не хочет, чтобы это прекращалось. Маринетт смотрит ему вслед и пытается привести путаницу мыслей в порядок.