Линии ливнепередач

Маринетт медленно проходит по знакомым улочкам, привыкая к ним заново. Их образы успели изгладиться из памяти, и ей необходимо это исправить. Она приезжала на каникулах, конечно. Просто не так часто, как ей хотелось бы. Обычно её нагружали работой так, что она с трудом доползала до кровати. Есть у неё подозрение, что к этому приложил руку Габриэль, но нет доказательств, поэтому об этой версии она предпочитает забыть до поры. Она полной грудью вдыхает знакомые ароматы родного города и не может поверить сама себе. Она наконец-то возвращается домой. Возвращается, как смеет надеяться, насовсем. Эти годы были подобны ссылке. Теперь ничто и никто не посмеет прогнать её отсюда. Она нарочно не стала никому сообщать, когда прилетает в Париж. Её наверняка отправились бы встречать, и пришлось бы распылять внимание. Она хочет встретиться с каждым дорогим человеком лицом к лицу. И в полном одиночестве. Tête à tête, как говорится. Где-то впереди приветливо звякает колокольчик, и Маринетт ускоряет шаг, пытаясь шагать в унисон с бешено колотящимся сердцем. Ветер доносит сладкий запах свежего теста. Она робко касается ручки пекарни и открывает дверь, точно зная, что там увидит. Около кассы стоит женщина с маленьким ребёнком, а за прилавком её обслуживает Томас. Он не сразу поднимает глаза на звон колокольчика над дверью, на дочку, застывшую на пороге, поставившую чемоданы около себя. А когда поднимает, лицо его озаряется широкой улыбкой. Напрочь забыв о покупательнице, он порывисто подходит к Маринетт и сжимает её в объятиях — крепких, но не болезненных. Девушка и не подозревала, как истосковалась по надёжным рукам отца. От Томаса пахнет хлебом, мукой и какими-то пряностями, но она не может определить, какими. Да и разве это важно? Важно то, что она прижимается щекой к шершавой футболке, ощущает тяжёлые ладони на своей спине и понимает, что она наконец-то в полной безопасности. Никто не посмеет её тронуть. Никто больше её не обидит. Никому больше она не позволит собой помыкать. Хватит. Надоело. — Почему ты не сказала, что прилетаешь? Мы бы с мамой тебя встретили, не тащила бы сама… — Папа, — со смехом перебивает его Маринетт, — у тебя посетители. Томас, спохватившись, треплет её по волосам и извиняется перед женщиной, терпеливо ожидающей напротив прилавка. Та понимающе улыбается. — Сабин! — зовёт Томас. — Маринетт вернулась! Из кухни торопливо выбегает Сабин. Маринетт встречает её счастливый взгляд, радостную улыбку, слышит восклицание, сорвавшееся с губ мамы, и бежит ей навстречу. Если она чему-то и научилась в Англии, так это тосковать по родителям и искренне ценить их заботу. Ради этих улыбок стоило уехать на несколько лет.

***

Она терпеливо дожидается у крыльца. Ей уже сказали, что Альи сейчас нет дома, но уходить она не собирается. Ей необходимо увидеть подругу, прикоснуться к ней, убедить её в том, что всё вновь хорошо. Она ждёт её перед домом, чтобы встретить как можно раньше, не позволив ей отвлечься на домашние дела. Алья появляется в конце улочки, и губы Маринетт сами собой разъезжаются в стороны. Она так давно её не видела. Она так старается не побежать навстречу. Алья идёт, уткнувшись в телефон и ничего вокруг не замечая, поэтому нет ничего удивительного в том, что она врезается в Маринетт. — Простите, я не… Она поднимает голову, видит, кто перед ней стоит, и на какое-то мгновение застывает, силясь поверить в реальность происходящего. Когда она убеждается, что Маринетт никуда исчезать не собирается, раздаётся восторженный визг, и она душит вернувшуюся подругу в своих объятиях. Маринетт обнимает её в ответ, радуясь, что между ними не пролегла тень отчуждённости. Этого она бы не вынесла. — Маринетт, ты… всё? Насовсем? — Насовсем, — уверенно кивает она, и Алья снова повизгивает. — Ты не представляешь, сколько всего произошло! Пойдём, я всё расскажу! Она тащит её за собой в дом, и смириться — это самое малое, что сейчас Маринетт может для неё сделать. Она соскучилась по Алье, по её бесшабашности, по её непринуждённой манере общения. Соскучилась по этому извечному задорному блеску в глазах, по лукавой улыбке пухлых губ, по родинке. По бесконечной болтовне. По человеку, который понимает её ничуть не хуже, чем она сама. Если она чему-то и научилась в Англии, так это тщательно избирать себе приятелей и ценить в людях качества, присущие настоящим друзьям. Ради того, чтобы подарить Алье столько счастья одним своим видом, стоило уехать на несколько лет.

***

Она приходит в дом Агрестов как незваная, но желанная гостья. Габриэль сам встречает её у порога. В его глазах она видит участие. В её глазах он видит холод, которого там никогда не было. Она не намерена позволять ему и дальше собой манипулировать. Хватит с него. Она пришла сюда не как жертва. Она пришла сюда как победительница. — Рад видеть вас, мадемуазель Дюпен-Чен. Как вам Лондон? — Серый и промозглый город, — равнодушно отвечает она, глядя прямо ему в глаза. — Очень массивный и неуклюжий, на мой взгляд. — Вот оно, французское происхождение, — кривит он губы в усмешке, — куда ни посмотри, наши города везде видятся самыми изящными и красивыми. Она пропускает эти слова мимо ушей. — Мне кажется, вы хотели меня видеть, мсье Агрест. Давайте не будем терять время. И этой деловой хватки в ней раньше не было. Всё-таки Лондон повлиял на неё сильнее, чем Габриэль мог предположить. И он уже не знает, радоваться этому или нет. Они проходят в кабинет, и Маринетт впервые не боится. Она без приглашения садится в кресло и выпрямляет спину, неотрывно наблюдая за дизайнером. Тот проходит на своё место, невольно вспоминая Бенджамина. — Как мистер Хоггарт? Самообладание впервые за эти несколько минут подводит девушку. Она вздрагивает. Стук в дверь заставляет её отложить в сторону конспекты. Она недовольно ворчит себе под нос, но идёт встречать неизвестного гостя. За дверью стоит Бен Хоггарт собственной персоной. Англичане, кажущиеся ей такими сухими и неподатливыми в плане эмоций, научили её одной очень полезной вещи: она надевает на лицо непроницаемое выражение. — Добрый день, Маринетт. — Мадемуазель Дюпен-Чен, будьте добры. Он смотрит на неё колючим взглядом, но он отскакивает от той брони, которую она научилась надевать. Его это неимоверно злит. — Вы меня пустите или так и будете держать на пороге? Она пожимает плечами и отходит в сторону, словно разрешая ему поступать, как он считает нужным, и это тоже не добавляет ему радости. Он тщательно закрывает за собой дверь. — Мар… мадемуазель Дюпен-Чен, нам нужно поговорить. — Правда? — вскидывает она брови. — А я-то думаю, зачем это вы пришли. — Перестаньте паясничать, — хмурится он. — Видите ли, у меня есть кое-какая информация, которая вам совершенно не понравится. Она молча ждёт продолжения. — Я всё знаю о вспышках в тупике за домом моего дяди. Она мысленно благодарит тех, кто научил её выглядеть безразлично. Ни один мускул на её лице не выдаёт ужаса, с которым она принимает эти сведения. Она стремительно соображает. Ей срочно необходимо увести его в другую сторону. Снять её маску может только Адриан. Нарушать эту клятву она не собирается. Пожалуй, эти минуты — самые отчаянные в её жизни. — Проходите, мистер Хоггарт. Вам налить чай? Вы сейчас сядете и всё мне расскажете, только не обижайтесь, что я буду за вами всё записывать. Уверена, ваши знакомые захотят узнать, что вам мерещится. — Мерещится? — его безукоризненно бледное лицо наливается кровью. — Прошу прощения, неточно выразилась. Вспышки и впрямь были, я тоже их видела, но они меня напугали и я ушла. Просто вы так стремитесь вырыть под другими ямы, что притягиваете всякую чушь буквально за уши, авось сойдёт. Нет, ну надо же было подумать, что это как-то связано со мной! Она вежливо смеётся, надеясь, что в смехе не проскальзывает страх. Она только что поставила на кон всё, что у неё было. Он смотрит на неё с таким гневом, что впору бы перепугаться, да только она учится держать себя в руках, и учится вполне успешно. Сейчас всё зависит от того, примет ли Хоггарт ложь за правду. Он со свистом втягивает в себя воздух и приглаживает волосы. — Хотите сказать, что вспышки и мелькнувший силуэт не имеют к вам никакого отношения? — Хочу, — язвительно улыбается она, чувствуя, как холодеют ноги. — Для шантажа вам следовало бы использовать что-нибудь другое. Простите. Он вглядывается в её лицо, пытаясь найти следы двойной игры, но видит только отталкивающую бесстрастность. Громко выругавшись, он уходит, хлопнув дверью. Маринетт поворачивает защёлку и сползает по стене. Ей не верится, что всё обошлось. Она избавилась от противного англичанина, не позволила ему превратить её в марионетку, и этих знаний о нём ей вполне достаточно. — Я не желаю знать мистера Хоггарта, как и то, что с ним происходит. — Но вы с ним виделись? — Виделись, — ставит она точку в неприятном для себя русле разговора. Габриэль едва сдерживает своё удивление. Лондон прекрасно справился со своей задачей, даже перевыполнил план. Потрясающе. — Думаю, с вами уже можно говорить о том, что я хочу вам предложить. — Я буду работать у вас только на своих условиях. Такого он не ожидал. — И какие же у вас условия? — Для дипломной работы я составила свою собственную коллекцию. Сейчас я планирую её дополнять и выпускать в свет. Как только я твёрдо встану на ноги, я перестану работать на вас, но не буду иметь ничего против сотрудничества. А вы, со своей стороны, должны будете меня отпустить, как только я попрошу. Габриэль несколько раз хлопает в ладоши с тенью восторга на лице. Маринетт позволяет себе изогнуть брови. — Я вас чем-то обрадовала, мсье Агрест? — Вы знаете, почему я отправил вас в Лондон? Она кивает в недоумении. — Чтобы взять к себе на работу. — Вовсе нет. Для того, чтобы вы поняли, что всё зависит от вашей собственной заинтересованности. Чтобы подготовить вас к тому, что будет ожидать на поприще дизайнера. Англия очень вас изменила, вы же и сами это видите. Это было закаливанием перед будущим. Глаза Маринетт сверкают холодной злобой. Она ненавидит эту расчётливость в своём — почти — работодателе. Он кивает. — Вот видите, раньше вы бы не смогли на меня так посмотреть. Я горжусь вами, Маринетт. Что-то в его голосе заставляет её этому поверить. Она расслабляется. Но это не значит, что она простила ему привычку играть окружающими, как ему вздумается. — Лучше бы вы гордились своим сыном. Я к вам никакого отношения не имею. — Им я тоже горжусь. — Может быть, только виду не подаёте. Он к вам никаких тёплых чувств не питает. Вам не кажется, что отец должен быть отцом, а не делать вид? Она ещё не успевает сообразить, что только что нахамила взрослому человеку, а он невыразительно улыбается ей в ответ. — Мне очень нравится, что с вами сделала Англия. Приходите на следующей неделе, оформим необходимые документы. Она расценивает это как разрешение уйти, но останавливается на пороге кабинета. Перед её глазами вновь встаёт лицо Кота, узнавшего, куда планирует уехать его Леди. И этого она Габриэлю тоже никогда не простит. — Зато мне не нравится. Наверно, вы настолько привыкли использовать всех в своих целях, что не замечаете совершенно ничего вокруг. Если она чему-то и научилась в Англии, так это давать отпор неприятным ей людям. Ради того, чтобы отплатить Габриэлю Агресту за всё, что они с Адрианом пережили по его милости, стоило уехать на несколько лет.

***

Ненавистная маска, которую она держала перед Агрестом-старшим, падает с лица, как только Маринетт выходит из кабинета. Ноги дрожат так, что удивительно, как она на них ещё стоит. — Натали, Адриан дома? — спрашивает она у подошедшей женщины. Натали всегда ей нравилась. — Да. С возвращением, Маринетт. Она чуть ли не впервые выразила своё участие. Девушка удивлённо смотрит на неё и встречает ласковую улыбку. Такого она не ожидала. Она вдруг понимает, что не может управлять голосом. — Спасибо, — кое-как шепчет она в ответ и идёт на встречу с последним человеком, к которому ей так хотелось прийти в первую очередь. Она медленно идёт к Адриану, опасаясь, что приветствие будет холодным. Он поворачивается на звук открываемой двери и застывает так, как сидел. Они смотрят друг на друга, смотрят молча, испытующе, силясь что-то отыскать, но не находят. Ей так нужно, чтобы он хотя бы улыбнулся. Она ощущает, как каждая клеточка тела стремится к юноше, который теперь выглядит ещё старше, но останавливает себя. Между ними лежат не метры, а годы, и именно их необходимо преодолеть. Маринетт отвлекается, когда видит, что справа от неё мелькает красная молния, мгновение — и от Адриана несётся такая же, только чёрная. Раздаётся звонкий, мелодичный смех и шумная возня — квами наконец-то обрели друг друга. Это несколько разряжает обстановку, и Маринетт позволяет себе смущённо улыбнуться. — Привет. Она незаметно скрещивает за спиной пальцы — пожалуйста, пусть Адриан ответит, пусть не будет таким молчаливым и настороженным! Его руки немного дрожат, и она это замечает. Замечает и делает вид, что даже не догадывается об этом. Адриан несколькими шагами покрывает разделяющее их расстояние и крепко прижимает девушку к себе. Она удивлённо вскрикивает и чувствует, как его ладонь поглаживает волосы, возвращая к ней ощущение безопасности. — Ты… всё? — спрашивает он на ухо напряжённым голосом. — Я вернулась. Она слышит облегчённый вздох и только теперь сама обнимает Адриана. Одна из проблем решена. — Я соскучилась, — бормочет она, уткнувшись лицом в его рубашку, вдыхая родной и такой нужный запах. — Я тоже. Её немного коробит от односложного ответа, но она понимает, что иначе и быть не может. Отчуждение, успевшее пролечь между ними, за несколько секунд не исчезнет. На это нужны часы и дни, если не недели. Главное — она вернулась домой. Вернулась к Адриану. Вернулась, и теперь ничто не заставит её уехать. Вернулась и готова вновь выстраивать хрупкий замок, в котором они жили до её отлёта. Маринетт не понимает, как она могла по собственной дури причинить ему столько горя. Она клянётся себе никогда больше так не поступать, а последствия исправлять, если только это возможно. Смех Тикки снова долетает до её ушей, и она поворачивает голову. Они с квами вернулись не только к Адриану, но и к Нуару. У них есть ещё дела, дела важные и неотложные. — Хищная Моль нападал? — Было дело, — смотрит на неё Адриан. — Часто? Он отрицательно качает головой. — Ты справлялся в одиночку? — Как мы и договаривались, принцесса, — лукаво улыбается он и подмигивает. Лёд наконец-то трескается. Они одновременно призывают квами к превращению. Она смотрит на Кота Нуара и испытывает радость при осознании того, что под масками ей гораздо проще смотреть на него в открытую, да и он сам становится несколько раскрепощённее. Если ипостаси супергероев помогут им быстрее притереться друг к другу, она готова на коленях благодарить квами за то, что они вообще есть. Кот подходит к шкафу, хватается за дверные ручки, но поворачивает голову и смотрит на Ледибаг как-то настороженно. — Приготовь йо-йо заранее. Она берёт йо-йо в ладонь, и только тогда он открывает шкаф. На полке стройными рядами стоят плотно закрытые баночки, а в каждой баночке рвётся к свету акума. Когда Тикки с Плаггом предложили такой вариант, напарники подумали, что квами спятили. А потом у Нуара просто не было другого выхода. — Настало время распустить коллекцию, — едва ли не мурлычет он и открывает первую баночку. Акума вылетает на волю и встречается с йо-йо. Ледибаг чувствует нарастающий азарт. Если она чему-то и научилась в Англии, так это ответственно относиться к полученным заданиям. Ради того, чтобы по крупицам возвращать Кота к жизни и работать с ним бок о бок над очищением множества акум, стоило уехать на несколько лет. Она вернулась. Вернулась, чтобы исправить всё, что случилось по её вине. Больше она такого не допустит. Ливни внутри впервые затихают, когда в них больше нет необходимости, позволяя раскисшей земле облегчённо выдохнуть. Горизонт стремительно светлеет.