Линии ливнепередач

Маринетт, пожалуй, единственная девушка в Париже, которая не суетится с поступлением. Не то чтобы её не устраивает такое положение вещей — нет, ей не приходится выстаивать в огромных очередях поступающих, трепать себе нервы… Но она ощущает себя несколько на отшибе, когда вокруг неё туда-сюда шныряют абитуриенты, а она просто ждёт отмашки Габриэля. Она слушает рассказы Альи о том, как та беспокоится касательно своего поступления, и что-то неприятно царапает грудь изнутри. Ей хочется оказывать существенную поддержку, а не кажущиеся фальшивыми речи о том, что Алья всё сможет. Они сидят на крыше дома Маринетт, на них светит ласковое летнее солнце, изредка прячущееся в кучевых облаках, а она думает, что всё было бы гораздо лучше, если бы она смогла остаться в этом пейзаже навсегда. К ней возвращается былая неуверенность. Алья увлечённо что-то рассказывает, размахивая руками, но Маринетт никак не может собраться с мыслями и вслушаться в нескончаемый поток слов. Этими встречами она отдаёт дань дружбы. Этими встречами она приближает расставание. Этими встречами она уверяет себя, что настало время переворачивать страницу. Она отстранённо смотрит на подругу, спрашивая себя, что же в результате отпечатается в памяти. Неужели вот это вот: смешная девушка, слов которой она даже не слышит, даже не старается услышать? Но Алья же не такая. А прочие воспоминания разбегаются прочь, стоит ей попытаться их призвать. Это отзывается тяжестью на сердце и в голове, и она встряхивает этой самой головой, приходя в норму. Самое главное сейчас — не оставлять этой тяжести в тех, кого она вынуждена покинуть. А для этого ей необходимо отдать всё своё внимание Алье. Она несколько вымученно улыбается, надеясь, что та не заметит оттенков улыбки. — Алья, мне нужно тебе кое-что сказать. Девушка немного щурится, когда за поворотом солнце светит прямо в очки, и пожимает плечами. — Говори. — Я… я собираюсь учиться в Лондоне. Молчание. Ненавистное убийственное молчание. Маринетт с опаской поднимает голову. Простит ли? — Ну, что я могу сказать, — с тяжёлым вздохом говорит Алья. — Мне казалось, что ты не склонна к настолько большим глупостям, но я ошиблась. Ты только приезжай почаще, ладно? На лице Маринетт расцветает неуверенная улыбка, лучезарно отражаясь у Сезер, и в этот момент им обеим так хорошо, что хочется петь. Всё-таки Алья — самое настоящее сокровище. И повезло же ей с подругой. Алья вдруг хлопает в ладоши. — Ты же будешь приглашать меня там к себе, правда? — Ну… — Ну? — Ох, давай я для начала там обживусь хотя бы. Над домом разносится задорный смех. Маринетт, немного поколебавшись, присоединяется к нему. Она не уверена, что такими вещами можно шутить, но сейчас ей как никогда хочется расслабиться и забыть обо всём, во что она ввязалась. И Алья может ей в этом помочь. Маринетт смотрит на подругу, слушает её смех, и глаза вдруг пощипывает. Она точно знает, что это — одна из последних их встреч, если не самая последняя. Это не встреча, а дань памяти и уважения.

***

Габриэль выглядит несколько измождённым, но с его режимом работы в последнее время это неудивительно. Маринетт была бы неприятно удивлена, окажись у его организма стальная выдержка. Она сидит напротив него, в кабинете, который уже стал для неё привычным, но не утратил того, что её почему-то пугает из раза в раз. Сидит и чувствует себя вполне уверенно, но не то чтобы комфортно. — Вы уже собираетесь к переезду, Маринетт? — Да, — решительно кивает она. — Почти все вещи уже собраны, останется только их уложить. — Я отправлю часть вашего багажа отдельно и заранее, если вы не против? Против? Маринетт представляет, сколько ей придётся тащить в одиночку. — Я не против. — Это хорошо, — говорит он с намёком на мягкость в голосе, но она никак на это не реагирует. — Адриан пытался вас отговорить? Она вздрагивает, вспомнив вечер на крыше, умоляющий взгляд Кота и отчаяние во всём его облике. Вспоминает последующие долгие разговоры, во время которых она продолжала безжалостно разбивать в Адриане всё доброе и светлое, что помогало ему держаться на плаву. Вспоминает и чувствует отвращение к самой себе. — Да, мсье Агрест, — шепчет она, всё ещё ощущая на щеке и губах свежий ветер, отгулявший месяцы назад. — Вы бы могли поддаться на его уговоры? Она десятки и сотни раз была близка к этому. — Нет. Он одобрительно покачивает головой. Маринетт опускает взгляд на свои колени. Ни к чему ему знать правду. Она вовсе не подписывалась на то, что будет так терзать юношу. — Вы свободны, — отпускает её дизайнер, и она на негнущихся ногах выходит из кабинета. Как жаль, что она видит его не в последний раз.

***

— Куда пойдём? — спрашивает она у Адриана, и тот неопределённо машет рукой. — Куда-нибудь. Просто куда-нибудь. Маринетт не против. Они идут по извилистым улочкам, сопровождаемые пением птиц и знойными солнечными лучами, и оба как-то подавленно молчат. Слова теряют всякое значение. Сейчас им нужны не слова, а твёрдая уверенность и силы на будущее, но Маринетт не знает, где их взять. Не знает этого и Адриан. Он и не пытается узнать. Всё, что у него остаётся — стремительно утекающие сквозь пальцы дни до отлёта девушки. Он не знает, что будет делать после. Горькая обида вновь поднимает голову. — Маринетт? — Да? — Ты обещала мне не ввязываться в переделки, из которых я не смогу тебя вытащить. Она молча смотрит себе под ноги. Ей страшно, очень страшно посмотреть ему в глаза и увидеть в них разочарование. Всё остальное она ещё могла перенести. Разочарование — нет. А голос говорит именно о том, что Адриан разочарован. Он останавливается. — Ты будешь со мной разговаривать? — Прости меня, пожалуйста, — с трудом выдавливает Маринетт. — Ты взял с меня обещание после того, как это всё началось. Немного правды, немного лжи. Никто ведь не мешал ей или отказаться от блестящих перспектив, или не давать обещание, которое имеет столь большое значение для Нуара. Господи, какая же она испорченная эгоистка! Трусливая эгоистка, ведь она до сих пор боится поднять голову. Адриан делает это сам, придерживая двумя пальцами подбородок. Он смотрит на неё почти жалостливо. У неё перехватывает дыхание. Только не жалость. Пожалуйста, что угодно, только не жалость. Её руки мелко дрожат. — Я буду тебя ждать, — говорит он твёрдо, со сталью в голосе, такой непривычной для него, — только если это будет того стоить. Ей нечего сказать в ответ. Она обречённо закрывает глаза.

***

— Мсье Агрест, мадемуазель Дюпен-Чен принесла свои вещи, как вы и просили. Габриэль выходит в коридор, кивает смущённой девушке и окидывает взглядом два компактных чемодана. Он ожидал большего. — Это всё? — поворачивается он к их хозяйке. — Мы договаривались только на часть багажа. Остальное я довезу сама. Вообще-то, он имел в виду большую часть. Впрочем, может, это и есть большая? — Как хотите, — заводит он руки за спину. — Вы полностью готовы к отлёту? Она, поколебавшись, кивает. Кажется, Агрест-старший остаётся вполне доволен таким ответом. — Я поговорил с ректором. Мы решили, что будет лучше, если вы отправитесь немного раньше и успеете освоиться. Я поменял билеты. Маринетт испуганно поднимает на него взгляд. — Вы вылетаете на четыре дня раньше, чем планировали. Я рад, что вы прислушались к советам и собрали вещи заранее. Вылетаете вы… Она быстро считает в уме и едва не вскрикивает от ужаса и отчаяния. В ушах стоит монотонный гул. — …завтра. Она смотрит в его холодные глаза, и у неё создаётся впечатление, что она только что по собственной воле шагнула в пропасть, которая всё никак не желает заканчиваться. Ужас поглощает её с головой. Она сосредотачивается на том, чтобы сделать хотя бы один вдох.

***

Чувствуя неимоверную усталость по всему телу и жгучую радость от этой усталости, Адриан уходит с тренировки и садится в машину, стоящую напротив крыльца. У него приятно ноют буквально все мышцы, и возможность спокойно посидеть представляется сейчас высшей степенью блаженства. Как только машина трогается с места, юноша достаёт из сумки телефон, и улыбка на его лице моментально сменяется недоумением и даже испугом. Семнадцать пропущенных. Два сообщения. Всё от Маринетт. Он холодеет. Она никогда бы не позволила себе требовать его внимания, пока он занят, а уж о его занятости она знает не меньше его самого. У него неприятно посасывает под ложечкой от плохого предчувствия. «Позвони, как освободишься». «Твой отец внезапно поменял билет, я уже еду в аэропорт. До встречи. Люблю тебя». Адриан непослушными пальцами набирает её номер. Секунда. Вторая. — Абонент находится вне зоны действия сети… Ну конечно. Абонент находится вне зоны досягаемости. Вы можете оставить ему пожелания хорошей учёбы и с головой погрузиться в тоску. Он ненавидит отца. — Натали! — поворачивается он к ней, чуть ли не срываясь на панику. — Мы должны повернуть в аэропорт! — Что? — хмурится женщина. — Натали, это очень срочно! — Успокойся и объясни, что случилось. Натали права. Ему необходимо успокоиться. Он судорожно втягивает воздух. Ни черта ему не нужно. — Маринетт вот-вот улетит в Лондон! Пожалуйста, мы должны успеть! Немного поразмыслив, она кивает и почти невесомо касается плеча Гориллы. Тот поворачивает на ближайшем перекрёстке. Дома пробегают мимо всё быстрее и быстрее. От приятной усталости не остаётся и следа. Адрианом овладевает сильнейшее напряжение. Ещё немного — и нервы, до предела вытянувшись в струнки, лопнут. Может, так будет легче. Он нетерпеливо ёрзает на каждом светофоре, вместе с ними отсчитывая время. Время, которое ему осталось. Хорошо, что ни один светофор не высвечивает цифру «ноль». Когда они попадают в небольшую пробку, юноша злобно скрипит зубами. Он понимает, что теряет драгоценные секунды, просиживая здесь. Ему бы превратиться в Кота Нуара и стремглав бежать в сторону аэропорта. Но он не может. И его бесит собственное бессилие. Они двигаются невыносимо медленно, настолько медленно, что у Адриана к глазам подступают злые слёзы, которые он изо всех сил сдерживает. Он догадывается, что стоит ему сейчас дать волю нахлынувшему отчаянию — и всё, ничто его уже не спасёт. Он должен держаться. Натали с сочувствием поглядывает на него краешком глаза, и он от неё отворачивается. Ему не очень-то хочется, чтобы она видела его лицо. Единственное желание, которое в нём теплится — успеть. Успеть вовремя. Больше ему ничего не надо. Автомобиль медленно продвигается вперёд.

***

Маринетт выходит из автобуса и, прищурившись, смотрит на самолёт. Перед ней выстраивается огромная цепочка людей, заходящих внутрь, и она тихо вздыхает, дожидаясь своей очереди. Она и не надеялась, что Адриан сможет наплевать на расписание и явиться сюда, чтобы с ней попрощаться, но всё-таки тревога и отзвуки обиды колышутся где-то внутри, причиняя приглушённую, тягучую боль. Она продвигается к самолёту, находясь в окружении незнакомых людей. Сабин умудрилась свалиться с гриппом, пекарня осталась только на Томасе. Он довёз Маринетт до аэропорта, прижал её к своей широкой груди, обнял так крепко, что у неё захрустели кости, и отпустил. Отпустил, посмотрел ей вслед и уехал обратно, к больной жене и голодным посетителям. А Маринетт робко и несмело двинулась вперёд. Она проходит в самолёт, отыскивает своё место и окидывает взглядом других пассажиров. Ей невыносимо одиноко и до мурашек страшно, но она старается взять себя в руки. Ледибаг не положено поддаваться кратковременным эмоциям. В кармане сидит Тикки, нервничающая почти так же сильно, как и она сама, а это значит — девушка должна быть храброй, чтобы квами могла ей гордиться. Или хотя бы брать с неё пример. Людей становится всё больше и больше, но напряжение отступает, поддавшись прохладе, царящей в салоне. Только сейчас Маринетт понимает, как же сильно ей не хватает хотя бы подобия спокойствия. А ведь ничего не предвещало такого расклада событий. Вот она — Маринетт Дюпен-Чен, Ледибаг, восемнадцатилетняя хрупкая девушка, которая сесть завтракать-то без происшествий не может — а летит в Лондон. И не просто летит, а на целых несколько лет. Оставляет здесь всё, что ей дорого — а зачем? Она знает, зачем. Она помнит неосторожные слова про семью. Глаза устало закрываются, погружая её в беспросветный мрак.

***

Как только машина останавливается около здания аэропорта, Адриан, не слушая, что ему в спину кричит Натали, со всех ног бросается вперёд. Он не глядя несётся навстречу группам людей, иногда расталкивает, не тратя время на огибание, бросает извинения во все стороны, не заботясь о том, чтобы вести себя аккуратнее и приличнее. Это всё мелочи. Главное — то, что где-то там есть Маринетт, с которой он просто обязан попрощаться. Он вспоминает, как вёл себя с ней всё последнее время, и это тяжёлым грузом ложится на плечи. Он должен извиниться. Она не может увозить с собой плохие воспоминания. Он не имеет права опоздать. Кто только просил отца всё менять! Адриан едва ли отдаёт себе отчёт в том, что является источником беспорядков. В том, что его уже пытаются остановить. В том, что его могут ждать серьёзные неприятности. Он не успевает пройти и половину предстоящей дороги, как поражённо застывает. Где-то далеко и в то же время невероятно близко раздаётся душераздирающий гул. Гул взлетающего самолёта. Ещё несколько драгоценных секунд — найти расписание, отыскать в неразберихе из букв и цифр нужную строчку. Париж-Лондон. Только что. Может, он и рухнул бы на колени, не способный больше стоять на прямых ногах, но что-то внутри мешает ему это сделать. Опорно-двигательная система решает смилостивиться над несчастным. Он уже не может удерживать рвущиеся из горла рыдания. Не может удерживать мыслей, роем кружащихся в голове. Не может удержать Маринетт в Париже. Не может даже успеть попрощаться с ней. Не может. Он ничего не может без своей Леди. Плагг высовывается из кармана, но Адриан видит только его макушку. Он знает, что для того Тикки значит ничуть не меньше, а то и гораздо больше, чем Маринетт для самого юноши. Тикки, которая только что улетела вместе со своей хозяйкой. Краски меркнут, и Адриан боится потерять сознание. — Плагг, — шепчет он, с трудом размыкая губы, — что же нам теперь делать? Но Плагг не отвечает. Сухие слёзы квами падают на рубашку, не оставляя следов.