Всё должно было быть совсем не так.
Всё его существо захлестнула паника — хотя должен был триумф. Что он наделал? Почему не предугадал, не остановил, не исправил?.. Говорят, когда умирает эспер, то окружающие могут ненадолго овладеть его способностью. Такая же байка, как и то, что перед смертью человек становится красивее.
Но сейчас внутри звучал голос, орущий, что всё должно было быть по другому. Подойди Чуя на два шага ближе — и он успел бы перехватить чужую руку. Или выбить детонатор — так, чтобы он отлетел прямо в руки ловкой Гин, которая обязательно бы смогла перехватить его, не нажав на кнопку…
Пытаясь унять этот несмолкающий крик, этот неразличимый шепот, эту проклятую дрянь, что никак не желала оставлять его в покое, Чуя сжал виски пальцами: так, как делал, когда пытался остановить рвущуюся изнутри «Порчу». Порой он думал, что однажды у него не останется сил возражать темноте. Иногда он думал, что однажды — это уже сейчас.
Чуя пришел в себя только когда расторопная уборщица вылила ведро воды на пол, чуть не облив его ботинки. Вода тут же смешалась с кровью и ликвором, Чуя сделал шаг назад — отнюдь не из-за брезгливости, а…
…кажется, он отдавал приказы. Командовал. Всё происходило на автомате, Чуя будто отключился, только в голове раздавался вопль
«НЕПРАВИЛЬНО». Он тупо посмотрел на детонирующее устройство, которое вряд ли закоротило — все хорошие модели теперь водонепроницаемые… Он повернулся к стоявшей рядом Гин.
— Нет никакой салфетки?
Она полезла в карман и протянула ему тканевый платок.
— Не жалко?
Гин отрицательно покачала головой.
— Ну ничего себе. Ладно, спасибо.
Чуя присел на корточки и осторожно, чтобы не запачкаться, поднял детонатор. Для этого ему пришлось разжать кулак Генри. На нем не было перчаток, и Чуя убедился, что тогда, в полумраке Брамы, зрение не подвело его: от неровно сросшихся пальцев вверх шли грубые шрамы открытых переломов.
Он не посмел поднять взгляд выше.
Плотно завернув механизм в ткань, Чуя встал, вытащил из каталки уборщицы табличку «технический перерыв, идет уборка» и поставил перед поворотом в этот коридор.
— Никаких посторонних, — коротко приказал ближайшей Ящерице, будто воздух резанул голосом.
Пока ждали чистильщиков, схлестнулся в словесной перепалке с арендатором, который хотел пройти в свой офис именно этой дорогой, несмотря на все просьбы и требования. Чуя выплеснул на него свой гнев, снизив немного внутреннее напряжение.
Он удивился, не увидев среди чистильщиков Рей. Он-то думал, что эта проныра теперь будет всюду его преследовать, но её нигде не было видно.
— Куда?
— К Мотоджиро-сану. Он у нас сейчас за главного.
Тело поместили на каталку, прикрыли простыней и резво повезли куда-то в сторону лабораторий. Чуя следовал за ними, и никто не решился спросить, почему он это делает.
Каджи отсалютовал, увидев его.
— О, давненько у нас жмуриков не было. Оставляйте здесь, дальше я сам.
Чистильщики поклонились и быстро исчезли за дверью.
— Что будешь делать?
— Ну, через часик пойду обедать. Потом хочу пораньше слинять — устал как собака с этой Гильдией, и что им у себя не сиделось…
Чуя вежливо улыбнулся:
— Я про покойника.
— А, с этим? Хочу проверить, был ли прав Эдисон со своим фонографом, — увидев вопросительно изогнутую бровь Чуи Каджи театрально выдохнул. — Якобы мозг после смерти источает электромагнитные импульсы, связывающие его с душой или — ха — призраком[1]. И что якобы на определенной частоте можно услышать мертвецов. А этот свеженький, как раз проверим экспериментально… А потом в крематорий, делов-то.
— Мозг, говоришь? — задумчиво протянул Чуя. — Боюсь, этот тебе не поможет.
С этими словами он отбросил простыню с области, в которой должна была быть голова. Каджи заинтересованно глянул на месиво. Он прагматично заметил:
— И правда не поможет. Ну, тогда сразу на органы и остатки в печь. Только надо глянуть, нет ли у него ничего ценного-полезного.
— Думаешь, он подойдет для донорства? — с сомнением спросил Чуя.
— А какая разница? Всё равно купят. А если товар порченый — это уже не наши проблемы, — Каджи подозрительно прищурился. — Что-то я не замечал раньше, чтобы тебя такие вопросы беспокоили.
— Точно. Ещё один момент, — поспешил перевести тему Чуя и достал из кармана завернутый в ткань детонатор. — Это было при нем. Сумеешь обезвредить всё, что он позакладывал?
— Опять я за сапера, да?
— Взрывы — это по твоей части, уж прости.
Каджи хохотнул:
— Ладно, брось где-нибудь тут, я разберусь.
— Когда?
— Не знаю. Когда ты перестанешь тут маячить и действовать мне на нервы. Ходит тут, раздражает, вопросы глупые задает…
— Пошел ты.
Каджи закатил глаза.
У них обоих впереди был долгий, тяжелый день, и Чуя решил, что лучше перестать раздражать подрывника. Он хотел уйти, но вдруг замер в дверях. Одна мысль упрямо занимала его голову.
— Слушай, а что было в той коробке?
— Какой коробке? — устало отозвался Каджи.
— Которую ты утром девчонке из лазарета сказал на склад отнести.
— Эй, Накахара, ты совсем упился и поймал белку? Какая девчонка, какой склад? Я весь день по городу колесил из-за наделанных Гильдией дел. О чем ты?
— Да так, ни о чем.
Чуя с силой захлопнул дверь, из-за которой донеслось что-то вроде «а уходить не попрощавшись — невежливо», но сейчас ему было совершенно не до обидевшегося Каджи.
Либо тот лжет и готовит переворот, либо…
Темнота снова накатила изнутри. Порча рычала, Порча рвалась из оков тела. Чуя глубоко вдохнул. В такие моменты очень помогало мысленно планировать ближайшие несколько действий, рационализация сдерживала хаотичную способность.
Сейчас он отправится в Браму, найдет Ральфа или Маргарет — кто первый под руку попадется, и вытрясет из них признание об изначальном заговоре и желании подорвать всю Мафию.
Или…
Чуя вдруг вспомнил, что последняя их встреча была пиздец неловкой. Маргарет была женщиной, которую все использовали, и за которой никто так и не вернулся, а она считала виноватой себя. После той встречи Чуя долго приходил в себя. Слишком выматывающе, слишком вызывающе, слишком болезненно — всё на выдохе, будто Маргарет не знала, как остановить саму себя, и потому неслась на бешеной скорости в пропасть.
А еще — теперь Чуя был уверен в этом — она была абсолютно не опасной.
И на это было больно смотреть.
Что, если он сначала наткнется на неё?
Он закусил губу до крови — вкус железа во рту немного прояснил разум, боль ненадолго отогнала раззадорившуюся Порчу. Нет, обвинять в предательстве Мафии он начнет их после того, как расскажет о случившемся.
Ведь кто-то должен был это сделать.
Ведь когда у тебя больше не осталось сил, когда ты не видишь ничего, кроме бескрайней тьмы, ты всё ещё помнишь, что должен идти вперед, и, конечно, ты сумеешь сделать всего-то ещё один шаг…
Всего один шаг, сказал себе Чуя, как говорил себе каждый раз, когда шепчущая тьма из глубин подсознания подступала слишком близко. Совсем немного. Всего лишь ещё один шаг.
И ещё один — который по счету — раз тьма оказалась бессильна.
Вместо неё в голове раздался хриплый шепот из воспоминаний:
«Зайди в Браму как-нибудь. Заодно узнаешь, как я выберусь»
Что же, заканчивать всегда нужно там, где всё начиналось? История повторяется, змея пожирает собственный хвост.
Но дверь была заперта, неоновая вывеска не горела. На фоне шумного города этот затихший лофт казался нездешним осколком жуткого триллера. Чуя ещё раз дернул дверь, но та и не думала поддаваться. К сожалению, при всем его желании, ломать её явно не стоило.
Тут он вспомнил об окольном пути и целенаправленно пошел к углу здания. Чуя расслабил узел галстука — день выдался удивительно тёплый и солнечный. Тень от выключенного фонаря падала на стену с густо намалеванной желтой стрелкой. Чуя шагнул в проулок, дощатый настил приветственно скрипнул под его весом. Впереди показалась река, но запаха не было: наоборот, откуда-то тянуло свежей выпечкой.
Чуя знал, что ищет, и быстро нашел удобный проход на крышу. Улица была удивительно тихой, обычно в это время у многих был обеденный перерыв, люди выходили проветрить головы — но сейчас почему-то никого не было, и только звук его шагов нарушал тишину.
Если бы кто-то спросил Накахару Чую, какова Йокогама, он бы без раздумий ответил, что она — пестрая, как яркое, цветастое граффити. Со своими тайнами — скрытой в одном из изгибов рисунка желтой стрелкой, указывающей на люк. Открыв его, Чуя уверенно спустился по сварной лестнице во внутренние помещения Брамы.
Тишина.
Чуя не знал, куда ему будет лучше идти, и потому пошел наугад. Он прошел мимо внутренней бетонной лестницы — от пролета ещё тянуло намертво въевшимся запахом дешевых сигарет подрабатывающих здесь студентов.
Толкнув одну из боковых дверей, он оказался на кухне, а после и в основном зале. Помещение неуловимо изменилось. Столики с поднятыми на них стульями, тот же яркий дизайн, сцена и софиты. Абсолютно пустая барная стойка.
Как же оглушающе тихо.
Казалось, вот-вот двери распахнутся, и сюда хлынут завсегдатаи; стукнет бокалом о стойку Ральф, передавая коктейль очередному клиенту; от углового столика раздастся лающий смех Генри, но, конечно же, затихнет, когда со сцены польется мягкий джаз, и грудной голос Маргарет выведет свое коронное «пусть ваши ночи будут долгими»…
Чуя провел пальцами по поверхности стойки. На перчатках остался слой пыли. С губ невольно сорвался тихий вздох. Накахара никак не мог избавиться от ощущения, что он роется во внутренностях мертвеца. Как врачи изучали анатомию по трупам, так и он теперь изнутри смотрел на место, в котором когда-то велся быт маленькой шайки информаторов.
Чуя толкнул дверь в захламленную гримерку. Исчезли музыкальные инструменты, но всё остальное было на месте. Чуя осторожно прошел по периметру, разглядывая нетронутое содержимое столов. Одни были пусты, на других валялись смятые ноты, или стаканы, или ручки с записками…
Стоп.
Настольным зеркалом был осторожно прижат конверт. Будто спрятанный — но настолько очевидно, что тут же становилось ясно, что автору хотелось, чтобы письмо нашли. За окном проехала машина. Через окно, разрывая тишину, прорвалась музыка. Она звучала неестественно, будто кто-то пришел на похороны в дешевом маскарадном костюмчике. Пусть приглушенно, с помехами и шипением, но мелодия слышалась, и этого было достаточно, чтобы разбить гири на его сердце.
If I had listened to what my mother said,
I'd have been at home today,
But I was young and foolish, oh, God, let a rambler lead me astray.
Oh Mothers, tell your children not to do what I have done,
To spend their lives in sin and misery*[2]
Чуя пригляделся: от конверта не тянулись нити, да и для взрывного устройства там было маловато места. Он осторожно протянул руку, коснулся и замер на мгновение.
Выпотрошить единым слитным движением — не осмелился.
Потянул за клапан. Конверт в углу был с твердым утолщением, похоже, в нем было ещё что-то, кроме бумаги. Но сначала он нащупал сложенный лист и осторожно вытащил его. Запах почти выветрился, но от бумаги еле уловимо пахло каким-то тяжелым ароматом. Он провел пальцами по аккуратным сгибам и раскрыл лист.
«Ну, здравствуй?
Сэр Портовая Мафия, у меня нет права обращаться к тебе (мне ещё можно звать на «ты»?), но я все же попробую. Мне надо было сделать это. Мне нужно было… почувствовать себя живой. Знаешь, иногда мне удается заставить сердце биться так громко, что оно заглушает мои проблемы. Такие дни самые лучшие. Гораздо лучше последних недель (у вас точно нет никаких планерок, где вы собираетесь и обсуждаете свои самые смелые фантазии в плане пыток — что не убьет, то сделает больнее? Или все было придумано до вас? Разнообразие методик поражает, я правда была уверена, что это бал монстров[3]). Я клянусь высечь то время из памяти, а последней просьбой прошу не хоронить в земле — ему там будет холодно.
Буду честна. Что этот город дал нам? Душную боль, память о том, что помнить и не хотелось. Призраки прошлых горестей в темноте. Мне сказали молчать. Почти вырезали язык. Единственная правда в легенде: мы все зависимы от своего прошлого. И никогда не сможем с таким-то прошлым остановиться.
Берегись кротовьих нор. Крот обошел весь мир, собирая давно забытые вещи в давно забытых местах, и выдумал то, чему не стоило бы появляться на свет. Теперь он прячется в тени — живая легенда, одинокое чудовище, охотящееся в тишине.
Я еще долгие годы буду жалеть, что зачем-то мы помогли не тем. Из-за чего? Сама не знаю. Из внезапного порыва человеколюбия?
Ах, гуманизм, гуманизм! Набор букв, понятие из словарей и чей-то тонкий смысл жизни! Я часто слышу о людях, которые посвящают существование другим. Кажется, это их потребность, что-то типа коллекционирования марок, в этом их извращенный, но очень благородный кайф. Кажется, я лишена волшебного дара получать удовольствие, ухаживая за слабыми. Как и Генри, думаю, он выхаживал меня против воли, на одном только долге. Это потом уже сложности вошли в привычку и стало «нормально», но в начале…
Иногда я чувствую себя моральным уродом. Уродом, почище многих, потому что люди с головой кидаются спасать других людей и радуются, а я… визгливая дура, хочу покоя, свободы и самостоятельности каждому. Даром. И вдруг вспоминаю… Гуманизм, гуманизм. Тщательно воспитанный в себе. Нет, не фундаментальная потребность, тут Уолдо прав. Вообще не свойственная жизни потребность, невыгодная стратегия поведения.
Трансцендентность?
Что это вообще такое? Возвышение? Превосходство? А, черт с ними, с терминами. Самореализация — это «Я в сравнении с другими», «Я для себя самого». Самореализация — это когда ты абсолютно счастлив в здесь и сейчас. Когда ты ничего не хотел бы изменить в себе самом. Когда у тебя нет чувства вины за прошлое и чувства незавершенности с вектором в будущее. А трансцендентность — это когда ты хочешь что-то сделать для других людей в целом. Не для родственников-друзей, а для всего человечества. Хочешь и делаешь, точнее.
Никакой выгоды, никаких похвал и наград.
Даже до самореализации мне ещё грести и грести. Маслоу говорил, что это последняя ступень пирамиды, до которой догребут только два процента… так себе шансы. Ладно. Гуманизм, трансцендентность — это всего лишь проявление тонкого налета цивилизации, который взял за моду вдалбливать в головы внушаемым понятие ценности любой жизни.
Нет ничего проще, чем смыть этот налет с планеты. Но только он доказывает… Что человечество — единственное известное нам явление, которое целенаправленно борется со злом в себе.
И потому я точно знаю, впереди еще много паршивых ночей, но еще я знаю, что ебаная жизнь все равно прекрасна.
Так пусть твои ночи будут долгими.
Встретимся в Бостоне?
P.S. я все-таки проспорила. Ты был прав, Джо неадекватно отреагирует. Как так вышло, что ты знал его лучше меня? За мной должок.
С любовью,
Сара-Маргарет Оссоли Фуллер»
Возле росписи алел след от поцелуя.
Чуя усмехнулся. Сложил письмо и положил себе в карман. Он перевернул конверт, вытряхивая содержимое.
На его ладонь обещанием упало рубиновое кольцо.
_
[1] Эдисон был одержим призраками и считал, что с помощью сверхчувствительного фонографа сможет получать от них сигналы
[2] House Of The Rising Sun, также известный как «Блюз восходящего солнца»
[3] «Бал монстров» — на профессиональном сленге означает процедуры, предшествующие смертной казни
