Всего одна песня (One Song Glory)

Январь Из пучины сна Юнги вырвал беспардонный входящий звонок мобильного. Бессвязно чертыхаясь себе под нос, парень зашарил рукой по прикроватной тумбочке, пока наконец не наткнулся на телефон. Поднеся его к лицу и чуть не ослепнув от яркого света экрана, он, щурясь что есть силы, с трудом, но все же смог разобрать имя звонившего. Пак Чимин. — Что за черт… У засранца должна быть охренеть какая серьезная причина, чтобы разбудить Юнги в 2:30 ночи, в противном случае он — не жилец. Парень провел пальцем по экрану и, стиснув веки, поднес телефон к уху. — Чего надо? — собственный голос неприятно резанул пересохшее горло. — Приве-е-ет! — донеслось с другого конца трубки. Юнги хватило одного слова, чтобы понять, что звонивший был явно не Чимином и при этом пьяным в стельку. — Откуда у тебя этот телефон? Кто ты такой? — Чиминни-хён одолжил мне его, — слегка глотая слова, объяснили старшему уверенным голосом, полным хмельной серьезности. — Я хотел кое-что у тебя спросить. Юнги прикрыл ладонью глаза, всерьез раздумывая над тем, чтобы просто повесить трубку. Еще слишком рано для подобного бреда. Он вообще должен сейчас спать и видеть десятый сон. — Эй, пацан, ты кто такой? — Чонгук! Чиминни… Друг Чиминни-хёна! Я — Чонгук! — затараторил звонивший. К удивлению Юнги имя действительно звучало знакомо. Кажется, Чимин упоминал какого-то Чонгука среди своих знакомых из университета. Раз или два, или все двадцать два. Послушать Пака, так казалось, что у парнишки из задницы светит радуга и порхают бабочки. Для себя же Юнги уяснил, что знакомый Чимина был, не больше не меньше, мелким высокомерным упрямым паршивцем. Старший вздохнул и устало потер глаза. — Слушай, Чонгук. Я без понятия, почему ты решил вдруг позвонить мне, и, если честно, мне глубоко плевать. Сейчас середина ночи, ты бухой в жопу, и к тому же разбудил меня. Ты сам не понимаешь, что творишь, так что я великодушно прощаю тебя и прочая херня. А сейчас я повешу трубку и отправлюсь снова спать. Спокойной ночи. Но прежде чем Юнги успел отключиться, Чонгук воскликнул: «Постой!». — Ну что еще? — вопреки здравому смыслу старший замер в ожидании ответа. — Я хотел спросить у тебя кое… ик… что. Пожалуйста? — сейчас голос парня звучал очень молодо и был полон какой-то затаенной надежды, из него исчезла вся надменность. Юнги даже подумалось, что если бы он в этот момент мог видеть лицо Чонгука, то тот абсолютно точно смотрел бы на него просительным взглядом, будто щенок в ожидании косточки. — Можно? — Валяй, — вновь вздохнул Юнги. — Чиминни-хён постоянно рассказывает, какой ты классный хён и хороший человек, и что всегда помогаешь ему. — Очаровательно, — сухо промямлил старший себе под нос. Чимина хлебом не корми, дай попеть дифирамбы другим. Но все равно слышать подобное было приятно. — Еще он сказал, что ты многое знаешь о музыке, и я понадеялся, что ты сможешь помочь и мне. Я… — к этому моменту голос Чонгука уже звучал столь неуверенно, что казалось, будто на другом конце трубки парень свернулся калачиком, являя миру лишь маленькую испуганную часть себя. — Я не хочу становиться инженером. Я хочу петь, играть в мюзиклах, танцевать и заниматься похожими вещами… И, несмотря на то, что сейчас было безбожно поздно, и Юнги предпочел бы сон телефонному разговору с пьяным студентом, он не мог не посочувствовать пареньку. Если тот, пусть и под влиянием алкоголя, стащил мобильник друга, чтобы среди ночи просить совета у абсолютного незнакомца, значит это действительно было для него жизненно важно. — Это ведь и не вопрос, я прав? Если это твоя мечта, так следуй ей, — уверенно проговорил Юнги. В мире и без того полно трусов. — Думаешь? — в голосе Чонгука появилась слабая надежда. — Да, — ответил старший и добавил: — Конечно, если ты действительно умеешь петь. Мечты мечтами, а гнаться за иллюзиями — гиблое дело. — Я могу петь! — громко воскликнул Чонгук. — Еще как могу! — Рад за тебя, — дипломатично пробубнил Юнги. Он слишком устал, чтобы вести пьяные дебаты. — Мы сейчас в караоке-баре, и я очень хорошо пел! — недовольно фыркая, возвестили на другом конце трубки. — Сам приезжай и послушай, если не веришь мне! — Нет-нет, я верю, пацан, верю, — Юнги всеми силами пытался говорить убедительно, что было совсем нелегко, так как его то и дело подмывало засмеяться. Учитывая все обстоятельства, Чонгук оказался на удивление забавным собеседником. — Лучше возвращайся и уделай Чимина, а я пойду спать. — А ты поешь? — парнишка будто мимо ушей пропустил его последние слова. — Еще как! Я просто неподражаем, — сухо ответил Юнги и, не сдерживаясь, зевнул. — А теперь шуруй обратно к своим друзьям, Чонгук. Я хочу спать. — Правда? А можешь что-нибудь спеть? Пожалуйста! — Вот уж нет. — Хён! — Я вешаю трубку, — Юнги решительно проигнорировал чересчур фривольное обращение младшего. — Тогда я спою для тебя, — деловито проговорил парнишка, будто бы и не слышал ни единого слова, сказанного старшим. — Спокойной ночи, Чонгук. И в этот момент Юнги действительно собирался прервать разговор и лечь спать. Он ведь совершенно не знал паренька, и ему, в принципе, было плевать на него с высокой колокольни. Всего лишь еще одно лицо среди многочисленных знакомых Чимина. Юнги ничего ему не должен и уж точно не обязан развлекать его пьяную задницу разговорами в третьем часу ночи. Но тут Чонгук запел. Медленная и меланхоличная мелодия оставляла после себя горько-сладкое послевкусие, и Юнги даже показалось, что она ему знакома. Он точно не ожидал такого выбора от кого-то возраста Чонгука, но песня идеально подходила его голосу, насыщенному и многогранному. И слушая, как парень нежно выдыхает слова в трубку, Юнги почувствовал, как мурашки пробежали вверх по его руке, державшей телефон, а оттуда устремились вниз — вдоль всего позвоночника. Голос был полон эмоций и звучал так по-взрослому, будто бы Чонгук сам пережил все испытания, о которых сейчас пел. И вдруг он уже не казался Юнги потерянным мальчишкой, нуждающимся в чьих-либо советах, а человеком, который абсолютно точно знал, ради чего он, собственно, и появился на свет. Когда песня закончилась, Юнги лишь молча продолжил вглядываться в темноту перед глазами, чувствуя на душе необычное спокойствие и бодрость одновременно. — Хён? Ты еще здесь? — еле слышно прошептал Чонгук, будто бы и сам проникся хрупкой атмосферой, созданной его же собственным голосом, и боялся ее нарушить. — Да, — так же тихо отозвался старший. — Тебе… понравилось? — голос парня звучал смущенно, из него пропала вся напускная уверенность, вызванная алкоголем. — Да, — проговорил Юнги в темноту ночи. Он засомневался, говорить ли Чонгуку следующие слова — уж слишком личными и непривычными показались они ему. Но правда есть правда, и, вобрав воздух в стесненные легкие, парень произнес: — У тебя замечательный голос. С другого конца трубки послышалось невнятное бормотание, но Юнги на девяносто процентов был уверен, что расслышал тихое «Спасибо». Старший вдруг почувствовал, как по непонятной причине смущение Чонгука начало передаваться и ему. Простите, но какого черта? Он всего лишь болтал по телефону с не совсем трезвым мальчишкой. Так откуда взялась эта робость? Прежде чем Юнги попытался окончить разговор в третий раз, с другого конца трубки донеслось громогласное «Чонгуки!». — Это Чимин? — спросил он. — Ага, собственной персоной, — весело фыркнул в ответ младший парень. — Он нашел меня. — Чонгуки! — вновь послышался голос Чимина. — Ты что делаешь снаружи? Эй, это что, мой телефон? За этим из трубки последовали приглушенные звуки возни и бормотания, а потом отдаленный выкрик Чонгука: «Я же разговариваю! Верни!», на что Чимин разразился веселым смехом. Не похоже было, чтобы он злился на друга за то, что тот стащил его телефон и звонил с него непонятно кому. — С кем ты там вообще зависаешь, мелкий негодник? Что?.. Ой, божечки… Ты позвонил Юнги-хёну?! — в голосе Чимина звучало столько неверия, что Юнги многое бы отдал, лишь бы увидеть сейчас выражение его лица. Это стало бы бесценным подарком. — И вы проболтали уже шесть минут? — Чего? — удивленный голос Чонгука послышался совсем близко. — Ого, и правда. — О чем вы вообще могли так долго разговаривать? — недоверчиво поинтересовался Чимин. — С Юнги-хёном? Удивляюсь, как ты еще жив остался. — Эй, хватит делать из меня чудовище! — обиженно буркнул старший. — Тише, он что-то сказал, — воскликнул Чонгук. — Включи громкую связь. — Что за небылицы ты там про меня рассказываешь, Пак Чимин? — Э-эй! Привет, хён. Прости, что побеспокоили в столь поздний час, — отозвался вышеназванный парень и с завидной сноровкой сменил тему: — Так о чем вы двое болтали? — Не твоего ума дело, — бросил ему Юнги. — Вам обоим пора возвращаться на вечеринку, а я смогу, наконец-то, снова лечь спать. — Не хочу обратно, — проговорил Чонгук. — Я очень устал. Лучше пойду домой. — Как? Один? — встрепенулся Чимин. — Останься еще на часок. Намджун-хён скоро тоже собирался уходить, сможешь поехать с ним. — Да все нормально, доеду на автобусе. — Я знаю, что ты в состоянии позаботиться о себе, но я все-таки твой хён. Я отвечаю за тебя и не могу отпустить одного домой в таком состоянии. Уже поздно, и ты выпил, — в голосе Чимина звучало неприкрытое беспокойство. — Он дело говорит, пацан, — кинул свои три копейки Юнги. — Вы оба слишком волнуетесь. Ничего со мной не случится. — Ладно, по крайней мере сходи и попрощайся со всеми! — проговорил Чимин, не сдерживая раздраженного вздоха. Очевидно, Чонгук все же решил последовать его совету, поскольку далее Юнги услышал в трубке лишь невнятный шорох, а затем наступила тишина. — Юнги-хён? — спросил вдруг Чимин. — Чего еще? — Чонгук же хороший парнишка? Странный вопрос заставил Юнги напрячься всем телом. — И что с того? — медленно проговорил он. — Я очень беспокоюсь, отпуская его домой одного. Он живет на другом конце города со своим двоюродным братом, чтобы сэкономить деньги. Мне очень неудобно просить, но не мог бы ты… — Я не дам ему ночевать у себя дома, — прервал Юнги друга на полуслове. Чего доброго, в таком состоянии мальчишка заблюет ему всю гостиную. — Да я не об этом говорю! Не мог бы ты отвезти его домой? — О… — Юнги абсолютно точно не горел желанием, чтобы пацан загадил ему еще и машину. — Ну, пожалуйста, хён, — заискивающе протянул Чимин. — Ты ведь все равно уже проснулся, да и я буду спокоен, зная, что Чонгуки с тобой. Разве он тебе не понравился, ну хоть самую малость? Юнги тяжело вздохнул — казалось, уже в сотый раз за эту ночь — и проговорил: — Если я соглашусь, ты перестанешь ныть? — Спасибо, хён! Ты самый-самый! Накинутый на плечи старенький худи, поношенные джинсы, огромный шарф, водруженная на голову бини, дабы прикрыть нечесаные космы, — и пятнадцать минут спустя Юнги уже тормозил на обочине дороги перед зданием, в котором располагался отныне небезызвестный ему караоке-бар. Чимин и Чонгук ждали его на улице: лицо первого парня буквально светилось от счастья, по лицу же второго было трудно что-либо понять, так как он по самый нос был замотан в широкий красный шарф. Едва открылась пассажирская дверь, в проеме тут же показалась голова Чимина. — Еще раз спасибо, хён! За нами должок. Юнги лишь махнул на него рукой и, подождав, пока Чонгук устроится на соседнем с ним сидении и пристегнет ремень безопасности, спросил: — Куда ехать? Кинув на старшего робкий взгляд, Чонгук назвал нужный адрес. Из-за большого ли шарфа, скрывавшего половину его лица, но глаза парня показались Юнги необычайно огромными. — Замерз? — спросил он, нажимая на газ и неспешно выруливая в указанном направлении. — Немного, — ответил Чонгук и пониже оттянул рукава куртки. Эти нервные действия и новоприобретённая молчаливость явно говорили о том, что парнишка хоть немного, но протрезвел. Юнги подкрутил печку, чувствуя, как возвращается чувствительность к его заледеневшим пальцам. Как же он терпеть не мог зиму! — Извини, что приходится возиться со мной сегодня, — проговорил младший поникшим голосом. — Да не парься ты так, — оглянувшись на парня, Юнги увидел, что тот упрямо не сводит взгляда со своих коленей. — Это ведь Чимин попросил. — Но я первым позвонил тебе и разбудил. — Ну, да, — задумчиво протянул Юнги, наиграно постукивая пальцем по рулю. Похоже, парнишка, и правда, чувствовал себя виноватым. — В таком случае, тебе просто нужно будет отплатить за мою доброту. От этих слов Чонгук резко развернулся к старшему и уставился на него широко распахнутыми от удивления, круглыми глазищами. Даже покрасневший от холода кончик носа показался из-под шарфа. — Отплатить? Но как я это сделаю? У меня не так много денег. «А парнишка, и правда, очень красив», — подумал Юнги, краем глаза бросая быстрые взгляды на своего спутника. — Можешь просто еще раз спеть мне, — с озорной ухмылкой проговорил он. Чонгук явно был готов запротестовать, но, видимо, все же передумал, беспомощно захлопав глазами. Откинувшись на спинку сидения и оттянув шарф вниз под подбородок, он бросил быстрый изучающий взгляд на старшего и запел «Shabang Shabang».[1] Совершенно не ожидая подобного, Юнги не в силах был сдержать сорвавшийся с губ смешок. Взглянув на младшего парня, он заметил чересчур довольное выражение на лице последнего. И пока Чонгук с завидным энтузиазмом продолжал петь все новые строчки, Юнги не мог не дивиться тому, насколько идеально его голос подходил для трота. Когда же младший дошел до слов в песне о том, как же он «сногсшибательно красив и привлекателен», губы Юнги против воли растянулись в ухмылке. Чонгук лишь улыбнулся ему в ответ, широко и открыто, выразительно поигрывая бровями, чем вызвал новый беззвучный смешок у старшего. На улице царила глухая ночь, и Юнги абсолютно точно предпочел бы провести это время в кровати и видеть десятый сон. Однако ехать через пол-Сеула с талантливым пареньком, напевающим во все горло трот в тесном пространстве машины, оказалось не так уж и плохо, как он первоначально думал. Остановившись на красный свет, Юнги едва поборол в себе желание открыть окно и посмеяться над огорошенными лицами проезжающих мимо людей. Вместо этого он позволил себе впервые по-настоящему рассмотреть Чонгука, который в этот момент, казалось, был на седьмом небе от счастья. То, как он двигал головой в такт песне, было до странного очаровательной картиной, и Юнги даже сам начал отстукивать ритм пальцем по рулю. Когда же песня подошла к концу, Чонгук, не останавливаясь, переключился на следующую: заводной трот, популярный ныне в караоке-барах. Он даже умудрялся обыгрывать сюжет, меняя тембр и силу голоса и сопровождая пение мимикой и жестами. Юнги пришлось признать самому себе, что у парня был несомненный талант аниматора, он мог с легкостью заставить толпу следовать за его голосом. Когда настал черед припева, старший решил забить на приличия и тоже запел, громко выкрикивая слова песни. К его удивлению, Чонгук тут же замолчал и уставился на него во все глаза. Юнги тоже стих и с вызовом вскинул бровь. — Чего? — Ты сказал, что хорошо поешь, хён! — голос Чонгука звучал осуждающе. Решив и на этот раз спустить младшему фамильярное обращение, Юнги лишь хмыкнул в ответ: — Хочешь сказать, я плох? — Немного? — Мой голос не создан для пения, он существует для рэпа, — проговорил старший как нечто само собой разумеющееся. — Ты рэпер? Реально? Юнги кинул взгляд на Чонгука — тот смотрел на него широко распахнутыми от восторга глазами. — Чимин разве не рассказывал? — Нет, — с трепетом пробормотал смутившийся парень. — Он лишь говорил, что ты классный и очень добрый. Большую часть времени. Большую часть? Чимин явно напрашивался на подзатыльник. — Покажешь мне? На лице Чонгука застыло щенячье выражение, полное надежды и ожидания, то самое, что Юнги и представлял себе ранее. Вот только вживую это производило куда большее впечатление, ведь теперь старший на себе испытывал силу взгляда темных бездонных глаз паренька. Но к несчастью для Чонгука, Юнги был невосприимчив к любому эгьё — только если оно не заставляло его кривиться от отвращения. Поэтому ответ дался ему легко: «Нет». — Но почему? — похоже, парня, и правда, расстроил его отказ. И видя плохо скрываемое выражение глубокой печали на лице младшего, решимость Юнги дала трещину. Он едва удержался от того, чтобы не протянуть руку и ободряюще не потрепать парня по волосам. — Не сейчас, пацан. Как-нибудь в другой раз. Может быть. Кивнув в знак согласия, Чонгук проговорил: «Хорошо», вот только из его уст это прозвучало как «Ловлю тебя на слове». — Значит, ты хочешь стать актером мюзиклов? — спросил Юнги, быстро смекнув, что самым мудрым решением сейчас будет сменить тему. — Я… Да, я бы очень этого хотел, — в голосе Чонгука явственно звучало сомнение, будто бы он все еще не определился в выборе. У Юнги на этот счет имелось свое предположение. — Боишься, что родители будут против? — Да, — едва различимо, почти шёпотом, ответил парнишка. Старший задумчиво промычал в ответ, переваривая новую информацию. Противостоять воли родителей всегда непросто, а Чонгук был еще так молод. Да пока и не совсем понятно, стоила ли вся эта затея выеденного яйца. — Знаешь, прежде всего тебе следует все тщательно взвесить и обдумать то, чем ты действительно хочешь заниматься. И насколько сильно ты этого хочешь, — добавил он сухо. — В конце концов, это твоя жизнь. Большинство родителей просто желают, чтобы их дети были счастливы, вот только их понятие счастья не всегда может совпадать с твоим. Чонгук лишь безмолвно кивнул в ответ, продолжая разглядывать лобовое стекло перед собой, и Юнги решил снова сменить тему. — Итак, ты умеешь петь трот и баллады. А как насчет чего-нибудь из мюзикла? Во взгляде, которым его одарили, читался неприкрытый вызов. — Просто признай, тебе нравится слушать, как я пою. — Либо это, либо деньги за бензин. Выбор за тобой, — задорно кинул в ответ младшему Юнги. Чонгук так долго молчал, что старший уже было подумал, что тот не будет петь. Но тут с губ парня нежно сорвались первые слова на английском, и Юнги готов был поклясться, что никогда раньше не слышал этой песни. Ее начало казалось незатейливым, возможно, из-за отсутствия сопровождающих инструментов, но постепенно голос Чонгука заиграл новыми эмоциями.[2] Юнги не понимал, что за историю пытается рассказать ему младший, и не мог видеть его выражение лица, но голос парня, звучащий в тесном пространстве машины, был полон горько-сладкой тоски, обжигающей злости и чего-то очень похожего на сожаление. Он проникал в самую душу, вызывая табуны мурашек по коже, и Юнги почувствовал, как волна дрожи прошла по всему его телу — от макушки до кончиков пальцев на ногах. Отчего-то вся эта ситуация показалась старшему чрезвычайно личной, будто бы эмоции в голосе Чонгука обнажали его собственные душевные метания. Юнги не решался смотреть на парня, страшась того, что мог там увидеть. Старший понимал, что ведет себя глупо. Просто Чонгук был очень хорошим певцом, прирожденным артистом, и обладал талантом захватывать внимание зрителей и наполнять их сердца чувствами, заложенными в песне. Несмотря на это, Юнги все равно не смел отвести взгляда от дороги в то время, как его уши ловили каждое новое изменение мелодии. И все же одно ему было теперь совершенно явно: если парень не станет певцом, его талант пойдет коту под хвост. Тишина, повисшая в машине после окончания песни, вызывала у Юнги странное желание захлопать в ладоши или сделать что-нибудь столь же иррациональное. Вместо этого он прочистил горло и сказал лишь: — Совсем неплохо. Он буквально чувствовал на себе тяжесть взгляда Чонгука, но так и не повернул головы в его сторону, концентрируя вместо этого все свое внимание на дороге. В чем-чем, а в игнорировании неловкой тишины Юнги всегда был хорош. Странная атмосфера, созданная голосом Чонгука, постепенно ослабевала, и старший снова смог расслабиться. Его спутник же наоборот начал нервно ерзать на месте. Если бы радио не было сломанным, парнишка мог бы развлечь себя музыкой. Теперь же Юнги приходилось либо мириться с воцарившейся в машине неловкостью, либо начать новый разговор. Вот только на сегодня его заряд доброжелательности закончился. Очевидно, Чонгуку, в отличие от Юнги, неловкое молчание было не по душе, так как он продолжал бросать на старшего весьма заметные взгляды и нервно теребил кончики своего шарфа. Выглядело это весьма забавно и даже очаровательно, в некотором роде. Наконец, Чонгук не выдержал. — Эм… А чем ты занимаешься? Кем работаешь? — неловко прокашлявшись, спросил он. Уголки губ Юнги невольно поползли вверх. — Я музыкальный критик-фрилансер. — Так ты поэтому столько всего знаешь о музыке? — Чонгук глядел на него во все глаза. — Это никогда не бывает лишним, — ответил рассеянно Юнги, нажимая педаль тормоза на очередном красном светофоре. — Хотя вместе с тем мне приходится рецензировать целую кучу шлака. Чонгук тут же засыпал старшего вопросам о всевозможных нюансах его работы. Казалось, его искренне интересовало и даже слегка восхищало то, чем занимался Юнги. Тот не считал, что его далеко не самая престижная работа стоила особого внимания, но ему все равно было приятно, что он смог произвести на кого-то столь сильное впечатление просто будучи собой. Пусть этот кто-то и был всего лишь не очень трезвым студентом университета. Он терпеливо отвечал на все вопросы Чонгука о местном журнале культуры, для которого писал большую часть своих статей, о концертах и альбомах, которые попадались ему в руки, о своих коллегах по работе и писательской деятельности в целом. Отсюда разговор незаметно переметнулся на университетские года Юнги, его первые попытки в создании музыки и рэпе, его опыт выступления на сцене и, наконец, на их общие вкусы в музыке. Каким-то непостижимым образом, последнее вызвало у обоих бурную дискуссию, сопровождаемую цитированием строчек песен тех исполнителей, которые им понравились в последнее время. Когда Юнги остановил машину рядом с квартирой Чонгука, то не сразу поверил, что они так быстро приехали. Судя по завороженному взгляду на лице своего спутника, тот пребывал в похожем потрясенном состоянии, однако парень тут же завозился, расстегивая ремень безопасности. Уже было схватившись за ручку двери, он вдруг вновь развернулся лицом к Юнги: — Спасибо еще раз, хён. За то, что подвез, и за то, что выслушал. — Не стоит, — старший махнул ему рукой, прерывая благодарности. — А теперь давай-ка мухой домой, пацан. На улице не май месяц. — Спокойной ночи, хён! — проговорил Чонгук, сверкнув широкой ослепляющей улыбкой на прощание. Дождавшись, пока парень окажется внутри здания, Юнги завел мотор, не замечая, как уголки его губ подрагивают в ответной улыбке. Звенящая тишина в машине давала ему кучу возможности для размышлений, и старший был вынужден признаться самому себе, что Чонгук оказался вовсе не надменным и нахальным выскочкой, как он думал о нем ранее. Но в свои двадцать лет он все еще оставался ребенком для двадцатисемилетнего Юнги.

***

На следующий день, аккурат после обеда на телефон старшего пришло сообщение от Чимина. Открыв его, он прочел слова благодарности от имени обоих парней, а также очередное извинение от Чонгука за вчерашние неприятности. Наученный же опытом Чимин благоразумно промолчал. Тяжко вздохнув, Юнги попросил передать Чонгуку, что, если тот чувствует себя таким виноватым, то теперь знает, как ему можно отплатить. На ответ Чимина: «Я ему так и сказал, хён, но что это значит? Он мне ничего не говорит ТТ ТТ», старший лишь самодовольно ухмыльнулся и вернулся к статье, над которой до этого работал, игнорируя в дальнейшем все новые сообщения друга, полные жалобных «хё-ё-ё-ён!» и плачущих смайликов.