Станиславский поверил

Оказавшись в машине, Данила заметно расслабился: тонированные стекла, водитель, вопреки его личным предпочтениям быть за рулем самому, мягкий кондиционер – все это способствовало очень непрочной иллюзии конфиденциальности, располагало к внутренней беседе с самим собой. Улицы менялись одна за другой, какие-то дома, бесконечная реклама, о которой  Козловский сейчас даже не хотел минимально задуматься. Все, что сейчас занимало его разум, - это то, как вежливо и с минимальными последствиями он сможет отказаться от предложенной роли. Несмотря на успешный кастинг, его все еще одолевали глубочайшие сомнения. - Дань. Ты хоккеистом профессиональным никогда не был. И что? – раздался голос над его ухом. Ну конечно. Козловский коротко покосился на своего незримого собеседника, пожав плечами. - Я и мотоциклом не сильно управлять умею, только машиной. А тут самолет. – он с мольбой уставился в глаза Алексея, надеясь найти хоть в них подсказку. - Ты актер. Я пилот. Как ты считаешь, этого хватит для картины? – весело отозвался Гущин, чуть больше развернувшись к молодому человеку. Но Козловский лишь развел руками вновь. - Я уже ничего не считаю. Я вообще не знаю, как я прошел кастинг, и… вообще, это была глупая затея. Гущин аж поперхнулся, нервно снял фуражку, покрутив ее в руках и снова нацепив на лохматую голову. - Дань. Я уже есть. Хочешь ты этого или не хочешь, но я есть… - начал было Гущин, протянув руку к актеру и пытаясь поправить его воротничок, но он лишь отпрянул, снова уставившись в окно. Это уже не смешно. Конечно, психологи советуют «беседовать с собой», но отнюдь не так, как это происходило сейчас в этой машине. - Что? Ты есть? – переспросил он. Раз уж и представился ему подобный случай беседы, то почему бы и не воспользоваться им до конца? Он уставился на Гущина снова: летчик сидел все так же рядом и теребил золотую пуговичку на темном своем рукаве. - Простите, Вы что-то сказали? – в тот самый миг водитель глянул на актера в зеркало. Как тут не переживать, пока питерская звезда сидит в глубокой печали на заднем сидении. Мало ли что стало поводом? Может и начальству потом нажаловаться, а тут потом спорь или не спорь – все равно уволят. Поэтому и дребезжали в голосе водителя некоторые беспокойные нотки. - Ничего. Я ничего не говорил… - Козловский уже представил, как выскажет Гущину все, что думает уже по приезде, ведь если он галлюцинация, то и должен вести себя как полагает галлюцинациям, а то бишь не вмешиваться в реальную жизнь и никак не компрометировать. Он коротко посмотрел на место рядом, вместив во взгляд все свое раздражение, что намертво поселилось где-то в груди, но рядом было девственно пусто…