"Реки и дороги Бен-Хедерина"

Что-то неумолимо менялось в Гант-Дорвенском лесу. У фей только и разговоров, что о двух странницах, идущих в столицу сложным, запутанным путём, встречаясь с разными опасностями — и чудом избегая смерти. Любые новости разлетаются по лесу мгновенно, и теперь даже в самых отдалённых и дремучих уголках Гант-Дорвенского леса уже знали про всё — и про смерть Лурана Хранильника, и про ссору зимних ведьм, и про находчивость девочки-глазача и златовласой принцессы. Феи любят музыку, человеческие вещи и детей, но ещё больше они любят интересные истории — и неважно, чем они могут закончиться для самих фей: опасность делает эти истории даже более ценными . Паучий Король был доволен: он тоже любил интересно рассказанные истории и всегда отводил в них самую главную роль самому себе. *** Возвращаясь от кума Билли Слепыша, Аинсель повидал много диковинного по дороге. Он прятался от Сонмов Ансиили и подивился тому, насколько ровным был их путь, что наталкивало его на мысль, будто бы в этот раз у них есть какая-то определённая его Мерзейшеством цель; попал в две снежные бури, вызванные ссорой старых непримиримых хэг, хотя для снега было пожалуй что рановато; подвёз ганконера, и тот в расплату отдал несколько ракушек, пару золотых волос и яблоко; слышал песни Гвраггед Аннвн и увидел, как злые братцы фир-дарриги тащат клетку с братцем Огоньком (жаль его, конечно); проехал мимо почти разобранной Гайтерской ярмарки и, наконец, приехал в свою штольню. — Да-а, — сказал братец Аинсель. — Было странно. И принялся за работу. О спасённых им человеческих девочках он вовсе и не думал: не до того ему было. *** Людям тяжело быть родителями; феи же не знают тяжести семейного бремени — потому что у них нет семьи. Раньше у них не было и любви — во всяком случае, так думал Паучий Король; однако странная тяга Миртовой феи к человеческому смертному вдруг пробудило у их детей интерес к любви. Феи неодинаковы, и эта неодинаковость стала восприниматься как нечто особенное, особенно для тех фейских племён, что не знали половых различий. Пикси, паки, сильфы могут жениться внутри своих семей, но хюльдры, гвитлеоны, хэг, фир-дарриги, ганконеры и другие такой возможности лишены. Своим поступком Миртовая фея наложила печать проклятия на фей, ведь теперь они интересовались людьми, а не считали их захватчиками или создателями человеческих младенцев — будущих фей. И хотя феи всё ещё несли людям страшный вред, Паучий Король до сих пор не находил себе места от гнева: люди забирали прекрасных фей себе в жёны, феи добровольно флиртовали с людьми — и вовсе не для того, чтобы их уничтожить. Таковых осталось мало после ухода Миртовой феи, но каждый такой случай ранил Паучьего Короля прямо в сердце. Феи не должны быть с людьми. Феи не должны любить, разве что только своих детей. Но феи могут проявлять к людям любопытство, в этом нет ничего плохого. Сам Паучий Король в кои-то веки заинтересовался человеком — и пока не прогадал. *** Многоглазый сам не понял, как тут оказался. Только что он ел рыбу, давясь от костей и пережёвывая сырое, дурнопахнущее мясо; мгновение — и вот он с той же рыбиной посреди роскошной, убранной цветами и красивыми деревьями поляны, окружённый прекрасными феями, который не замечали его присутствия — но не как недостойного их внимания грязного попрошайку, а как равного себе. Многоглазый проглотил плавник и подавился. Гадкая еда вывернулась наружу; Многоглазый хотел провалиться сквозь землю, но сквозь землю провалились гадкие останки его неприятного ужина. — Мальчик мой. Ласковый голос врезался в уши Многоглазого так резко и неожиданно, что он даже не сообразил обернуться и посмотреть, кто же его окликает. И его ли? Нет, он точно знал, что его. Многоглазый медленно обернулся и растаял в самых невероятных, самых совершенных, самых немыслимых голубых глазах, что только существуют на этом свете. Бендит эр-мамай вдруг почувствовал себя таким маленьким, таким несущественным, таким жалким перед этим взглядом, который непонятно почему одаривал Многоглазого любовью — такой, которую может подарить только мама своему ребёнку. Но у него же нет мамы. Она оставила его на перекрёстке трёх дорог, потому что при рождении у него не было глаз. И он собирал и собирал их все для того, чтобы вернуть её наконец, заставить простить и полюбить его… Но это не его мама. Не может быть она. — Бедный мой ласковый мальчик. Мягкие руки коснулись щёк застывшего в изумлении Многоглазого; если бы у него хватило духу и сообразительности взглянуть на себя в зеркало, то он бы увидел, как чиста его кожа, как аккуратен и красив его новый костюмчик, каким славным мальчиком он кажется со стороны. Но всего этого он не видел и видеть не мог: его внимание полностью приковала к себе самая восхитительная на свете женщина, с самыми мягким и ласковыми руками, скромной и нежной улыбкой и самыми лучистыми голубыми волосами. Почему она называет его своим мальчиком? — Одна добрая девочка попросила, чтобы ты оказался здесь. Бедный мой потерянный мальчик. Тебе было страшно одиноко? Одиноко? Не то слово. У бендит эр-мамай не бывает друзей даже среди других Матушкиных Благословений — потому что в каждом они видят врага, соперника за материнское сердце. И у Многоглазого тоже не было друзей. Но тогда что за девочка попросила о нём? Неужели… — Её зовут Тилли. Я думаю, ты её хорошо знаешь. Тилли? Тилли попросила, чтобы он остался жить с Миртовой феей? Что? — Ей очень нужна твоя помощь, маленький. Миртовая фея усадила робкого Многоглазого себе на колени и принялась завязывать красную мантию на его плечах. От этого Многоглазый не мог не то чтобы пошевелиться — просто вздохнуть. — Они с Кейтилин попали в жуткую беду. Ты ведь им поможешь? Очень прошу тебя об этом. Она могла и не просить — Многоглазый сам бы в лепёшку разбился, но выполнил её приказание. Как же можно быть такой прекрасной и такой доброй? Почему она, такая красивая, такая взрослая и величественная, так ласково разговаривает с ним, с фейской сиротой, босяком бессмысленным? — Ты такой хороший мой мальчик. Многоглазый уткнулся в грудь Миртовой феи и вдруг от души разрыдался. Ему стало так стыдно и так счастливо, что слёзы сами забивали глаза, и нос, и горло; мог бы плакать ногами — несомненно разрыдался бы и ими тоже. Неужели это правда? Неужели сбылось то, о чём он мечтал? — Мама… И Многоглазый окончательно потерялся: в этих ласковых глазах, в этих нежных руках, в этих запахах клевера, мёда и вереска. Наконец-то он нашёл маму. *** Наконец Паучий Король устал плести свои нити. Он мог просидеть над ними часами и днями, минутами и неделями, однако у каждого наступает такой период, когда даже самое любимое дело немножечко надоедает. Вот и сейчас ему требуется отдохнуть. Крошечные малютки, сильфы и зеленушки, бравни и спрайты, толкая друг друга, нашёптывали новости Паучьему Королю. Он довольно жмурился: сейчас не время для гневных новостей, и крылато-ползучая фейская братия знала об этом и не лезли расстраивать своего покровителя. Да и какие плохие новости за последнее время? Поссорились две хэг? Умер речной дракон? Фир-дарриги подверглись нападению Сонмов? Такое часто случается. Люди убили Дженни Зелёные Зубы? А вот это плохо. Больше всего на свете Паучий Король ненавидел новости о людях. Он всё равно требовал их приносить, хотя желающих становилось всё меньше и меньше — так бывает, если съедать своих посланцев, но он тут же загорался от ярости, когда слышал, что кто-то из смертных посмел напасть на существа более высокие и благородные, чем любая придворная знать. Это недопустимо! Кем они вообще себя возомнили?! Давно пора прижать этих никчемных выскочек обратно, туда, откуда берутся все человеческие дети! Он немедленно отдал приказания своим детям, чтобы те преследовали жителей той деревни до тех пор, пока не умрёт самый последний из них, и взял обещание с двух очаровательных шелковинок сообщать ему о новостях — даже о самых маленьких, вроде похищения зерна, пряжи и коровьей тени. Возможно, за это дети Паучьего Короля любят его. За то, что он может за них постоять. За то, что всегда жестоко наказывает обидчиков. За то, что он способен внушить страх и уважение перед всем фейским родом… Они ведь правда его любят? Неважно. Даже если они боятся, то этого вполне достаточно. Из земли выползает лысый зубастый фо-а и шепчет Паучьему Королю новости. У того от злости загораются глаза, и он давит несчастного, как муху — да-да, как муху! Как же он ненавидит людей! *** — Я нежно писал любимой о том, что думаю я; я видел себя под осиной, а вокруг — пустая земля… Красный Дон пел неумело, извлекая из своего горла звуки, которые уместны в трактире, во время ссоры с собутыльниками; но он-то и пел в трактирах, поэтому публика слушала его совсем внимательно. Он продал всех свиней и купил на вырученные деньги лютню. Никогда не знавший прикосновения музыкальных инструментов, а особенно таких старых и сложных, Красный Дон неожиданно показал себя выдающимся музыкантом, чьи песни вызывали бурлящую радость в глубине сердца или скручивали его, как жгут, вызывая слёзы из глаз даже у самых отъявленных бандитов и головорезов. Его просили не останавливаться; он не тратил на выпивку ни медяка — его угощали сами трактирщики, поражённые его сладчайшей музыкой и контрастирующим с ней голосом — хриплым, как будто бы слабым, но умело зажигавшим огни в людских сердцах. Иногда ему даже давали денег. Их хватало на новую одёжку, струны для лютни, еду по дороге — и платков для нежной, сидящей тихонечко в кармане крылатой жены: маленькой фее, которая обнаружила его глубоко в лесу и круто поменяла жизнь никогда никого не любившего Красного Дона. — О знала б ты, моя любовь, как далеко я в странствиях зашёл. Но ты не плачь: вернусь я вновь — восславлю тех, кого в пути нашёл… *** Никто из фей не испытывал недоумения из-за того, что лунный месяц прошёл почти полностью, а Паучьему Королю так и не удалось схватить неразумную девочку — ладно воина, но маленькую девочку! Но нет, это не смущало ни фей малых, рассыпавшихся по всему Гант-Дорвенскому лесу и умирающих так же легко, как это делают цветы каждой осенью, ни фей больших, странствующих среди людей и проживающих жизнь дольше, чем самый обыкновенный человек. По правде говоря, феи редко обращали внимание на результаты: за отдельными исключениями процесс был всегда важнее того, что должно было получиться на выходе — будь то погоня, рождение детей или даже смерть. К тому же они все знали, что Паучий Король не так уж сильно хочет непременно поймать девочку Тилли. Куда важнее для него была её история — то, что разворачивается вокруг неё, пока она отчаянно пытается выжить. Он знал, что конец будет ему на руку в любом случае и потому не стремился создавать постоянное чувство опасности. Зачем, если дорогие, возлюбленные его детки справляются самостоятельно? Он лишь изредка пугал её, показывая закономерную расплату за отказы выполнять его требования, но сейчас его гнев становился всё слабее и слабее. Куда интереснее ему казался вопрос, а что же будет дальше, с какими ещё несчастьями столкнётся эта маленькая, глупая, но такая отважная девочка? Город будто бы должен её защитить, но Паучий Король знал, что ей не придётся ждать спасения: и хотя он не испытывал никакого любопытства к местам с большим скоплениям людей, он тем не менее немного знал про Лор’Ог-Рог — и про то, что там происходит. Да, это будет в основном не его история, а история дрянной подружки отчаявшейся Тилли, но — какая разница, если Тилли так и останется там несчастной? Он не мог повлиять на неё напрямую, особенно сейчас, когда он закрыт в своём доме, как какой-то узник, но — есть сотни разных способов действовать через верных своих детей и добиваться своей цели, даже не пошевелив хелицерами для приказа. Так что Паучий Король был очень доволен происходящим. *** Хорошая новость — гадкий дуэргар так и не вернулся. Плохая новость — белокурую девочку, превращённую тайным колдовством Желтобородого Твида в шип, они тоже не нашли. Оставалось два размышления: либо дуэргар её таки обнаружил и убил, либо, что маловероятно, кто-то убил дуэргара и унёс заколдованную красавицу, либо они разминулись. В любом случае никакой выгоды Твид и Магга с этого колдовства так и не поимели. К концу ярмарки они были ужасно расстроены происходящим. Феи, из не самых зловредных, поддерживали опечаленных соседей как могли: феи-пчёлы бравни принесли наготовленного мёду, Нэнни Пуговичная Шляпка сшила красивый наряд для Магги, и даже дурак фенодири наиграл им на свирели. Это всё, конечно, было очень трогательно, но не могло подарить им долгожданного ребёнка… Так что в этом году Гайтерская ярмарка выдалась для Твида и Магги невероятно грустной. Они медленно и печально собирали свой нехитрой скарб, не зная, что делать дальше. Конечно, ответ очевиден: просто жить дальше, как они жили до того, но… Неужели придётся просто проигнорировать то, что у них мог быть собственный ребёночек, а теперь его не будет? Похоже на то. Это так грустно… но и так закономерно, что ли. Колесо Судьбы не обманешь, даже если вы хитры и отважны. Они не плакали, хотя могли бы. Магга всегда была оптимистичной и практичной феей: она верила, что слезами горю не поможешь, и нужно просто работать над тем, чтобы у тебя всё в итоге получалось хорошо, а Твид — ну, какой мужчина станет плакать, даже если он целиком и полностью разбит и несчастен? Не бывает такого мужчины — не в той среде, где жили Рыжая Магга и Желтобородый Твид. Торговля тоже им не удалась: да, феи, приходя на Гайтерскую ярмарку, не рассчитывают на заработок, они не люди, но у них не получилось даже собрать хоть немного таких важных для фейского колдовства вещей: золотых волос, палой листвы, скорлупок от орешков или хотя бы зеркальных осколков — их всего-то осталось три! Что же делать зимой, когда не будет возможности всего этого добывать? По-видимому, придётся обходиться тем скудным запасом, что у них остался. Но перед тем, как они уехали, произошло вот ещё что. Магга уже запрягла ослика, чтобы уже днём отправиться обратно домой, как к ней неожиданно обратился самый расфуфыренный из участников ярмарки: — Дорогуся, ськазите, позялуйста, лапоньки мои лапоньки… А, ви узе уеззаете? — Нет-нет, — мигом сориентировалась хюльдра. — Это я осла нагрузила, чтобы просто так не стоял! — А-а-а, ясьня. Ох, мои усики! А гиде мозьна встретить васего музя? Конечно, Бурокрыс точно должен был знать, где находится палатка Магги и Твида. Из года в год они выбирают одни и те же места, и сейчас разодетый по столичной моде мужчина с крысиным носом, усиками, хвостом и замшевыми круглыми ушами не то кокетничал из вежливости, не то выражал редкостное высокомерие. Но Магга не сердилась. Магга, умная и хитрая, понимала, что такую удачу надо ловить за хвост: Бурокрысу что-то от них нужно! Может быть, ради этой надобности он предложит им в обмен ребёнка… Но нужно быть начеку. Ей ли не знать, как коварны бывают феи, даже по отношению друг к другу? — Вон в той палатке, мой господин, — Рыжая Магга расправила платье и широко улыбнулась всеми крупными коровьими зубами. — Вас, может быть, проводить? — Дя, было бы осень силавно, пусистые мои хвостики. Никакой проблемы — Рыжая Магга быстро обогнула осла и провела крысоликого франта к шатру, где сейчас собирался Твид. Приблизившись поближе к главной звезде Гайтерской ярмарки, она подивилась тому, насколько тщательно он следовал человеческой моде: смотрите-ка, и камзол у него украшен шёлковой нитью, и пахнет он одеколоном, а не колдовством и лесной травой… А на ногах — настоящие бархатные полусапожки! А в ушах — серьги, а на пальцах кольца! Металлические! Да уж, к такому франту лошадиное дерьмо не пристаёт — по воздуху профланирует… Вот Магга заглядывает в шатёр и быстро кивает Твиду. Тот не успевает ничего понять, поскольку незамедлительно входит Бурокрыс, и Магга к удивлению своему понимает, что видела его намного выше, чем он есть: на самом деле крысиный фейри, роду которого она так и не смогла понять, даже ниже не слишком атлетичного Желтобородого Твида. — Зьдрявствуйте, — проговорил Бурокрыс, принюхиваясь и перебирая лапками лапки, как это часто делают мыши. — А я сь вами повидаца хотьел, голюбсик, бедные мои лапоньки? — Да, как вам будет угодно. — Магга быстро поняла сиюминутный жест мужа и заботливо пододвинула бревно, ругая себя за то, что мебель они уже успели упаковать в повозку. — Я всегда рад гостям, тем более такой… — Ой, сьпасиба, давайте бес фармальнасьтей, — Бурокрыс не сел, хотя Магге слегка поклонился. — Я слысял, от вас сьбезяли человечеськие детьки, сьлявные мои усеньки? Твид и Магга переглянулись. Признавать свои промахи — дурной тон среди фей, и потому такой вопрос мог быть воспринят только как оскорбление. Но, кажется, сам Бурокрыс об этом совсем не думал. В глазах его не было злорадства, а голос прозвучал с обыденной жалостью, и это совсем не воспринималось как шпилька в сторону неудачных соплеменников. Что же делать? — Да, с нами случилась… неприятность, — наконец решился ответить Твид как истинная фея: не признавая реальных проблем, но не отрицая их наличия. — Ах, как зялька! — вздохнул Бурокрыс и высморкал длинный нос в платочек. — Со взьрослими детками всигда пряблемы. — Да, уж такие современные дети… — Я би осень хател вам помось, разрази мои усики, но вот беда — вьсе детки разданы… Сказите, позялуйста, как долго ехать до васего домика? И как мне его найти? Это звучало слишком невероятно, чтобы быть правдой. Магга, прожжённая обманщица, не радовалась словам франта-человеколюба из столицы, а наоборот, сильно напряглась от его слов: кто знает, о какой тяжёлой услуге он попросит взамен? От таких крысохвостых хитрецов всего можно ожидать… Но она видела, что Твид потерялся, и не могла не понять, почему. Никто в здравом уме не отказывается от человеческого ребёнка. Никто… особенно пары из фей разных племён. — Ну, нас нетрудно найти, — вмешалась Магга. — На западе от Бен-Хедерина стоит наш дом. Сапог не истопчете, как дойдёте! — Замесятельно! — как будто бы обрадовался Бурокрыс. — Замесятельно!.. Боюсь, мои лапоньки, мне нада будит пабыть в сталице, но потом я могу приехать. Нехарасё, сьто наси братья и сёсьтри астаюца без деток. Ох, мои лапоньки! Прастите… Магга не успела спросить Бурокрыса, что же он хочет взамен такого щедрого предложения, но Бурокрыс сделал то неожиданное, что заставит любую фею на мгновение остановиться в полном удивлении. Он расплакался и ушёл. Твид и Магга смотрели друг на друга как громом поражённые. Они толком не понимали, что только что произошло, и не стремились доверять такой фантастической удаче. Может быть, это был просто каприз или жестокая шутка? В любом случае они ничего не теряют, если просто уедут и не станут ожидать приезда Бурокрыса. Но не ждать уже не получалось. Твид и Магга свернули шатёр, попрощались со всеми добрыми знакомыми, которые в этот раз провожали их особенно дружественно и ласково, и пустились в путь. Только снаружи могло показаться, что они так же спокойны, как прежде; истерик и франт Бурокрыс сделал самое страшное, что одна фея могла дать другой — он подарил им надежду, не давая понять, какую плату за эту надежду он собирается взять. Девочка, превращённая в розовый шип, вошла в сердца влюблённых друг в друга фей глубже, чем они только могли себе представить. *** Паутина плелась большая, крепкая и раскидистая, густая, какая возникает под потолком в жилых и сухих домах; но цвет, её благородный цвет отдавал такими оттенками, какие несвойственны обыкновенной паутине: было в их серебристой серости несколько тонов синего, глубокий чёрный и даже жемчужные капли специально нанизанной воды. Ни один паук в лесу не плёл паутину лучше Паучьего Короля, ни одна фея не создавала полотна красивее и искуснее. Феи вплетают в свою работу волшебство, шишки, листья, иглы, утренний звук, птичьи песни, рассвет весны или шёпот сумраков, но только Паучий король умел вплетать в свои полотна судьбы. И сейчас он старался как никогда. Маленькие крылатые сильфы держали ему иглы, крошечные тролли подносили ему новые и новые нити из новостей, человеческих тел, слёз и той лихой детской отваги, которая всегда смешана со страхом перед жизнью и желанием спрятаться за маму, поэтому она ценнее всего на свете. Из этих материалов должно получиться прекрасное полотно. Но до конца работы ещё долго, нужно ждать и ждать, когда проявятся первые узоры… Что это будет? Птичьи крылья или ноги кузнечиков? Длинный нос или копыта задом наперёд? А, может, прекрасное серое платье, туманом ниспадающее на землю? Кто знает. Даже Паучий Король не мог до конца предсказать окончательный облик своего творения; а уж если он не может, то никто другой точно не в силах. *** — Бонни, милая, — Вапити Стури гладила любимую по полой спине, скрытой за ниспадающим на землю платьем. — Стоит ли плакать, когда такой чудесный вечер? Бонни всхлипывала, её грусть захватывала дом, черепицу, пол и даже валяющиеся повсюду обглоданные кости. Вапити Стури любовалась подругой и думала о том, что её печаль настолько тонка и прекрасна, что заслуживает нежной, трогательной баллады. «Бедная Бонни, бедная Бонни»… Нет, увы, Вапити Стури совсем не умела писать песни. Но эту балладу она бы исполнила с любовной тоской, хранившейся в её чёрством холодном сердце, давая глазам расстроенной Бонни увлажниться от нежной заботы, сокрытой в добрых и ласковых словах дивной баллады. Проклятая девчонка расстроила их обеих: Бонни — потому что они лишились дочери, о которой так давно мечтали, Вапити Стури — потому что гадкая воровка присвоила себе их вещи и выпустила всех свиней, которыми они могли бы обеспечить себе сытную зиму. Мерзкая, мерзкая дрянь! Воистину, нынешние дети не обладают ни вежливостью, ни благодарностью, ни хотя бы разумом, который бы подсказывал им вести себя приятно — хотя бы для того, чтобы иметь с этого выгоду. Теперь им придётся искать пути, как продержаться долгую зиму Гант-Дорвенского леса. И ещё… Вапити Стури коснулась тонкими губами мокрых щёк расстроенной Бонни Пегий Хвост. Нужно отыскать способ, как утешить дорогую подругу. Жаль, что у них не будет хорошенькой девочки, но хотя бы они останутся друг у друга. *** Удивительно, но Паучий Король совсем не знал дороги. В дни его свободного царствования дороги принадлежали только людям, а он презирал всё, что касалось людей; да и теперь, когда она заключён в темницу своей поляны, Его Высочество вряд ли бы смогло привыкнуть к дорогам: звери не оставляют троп, не соединяют одни места своих поселений с другими — им просто нет в этом нужды. А феи же, феи свободно перемещаются по всему лесу; куда потянет их беспечная душа, туда они и направятся, ни футом ближе, ни футом дальше… Однако сейчас, когда царство людей почти такое же всеохватывающее, как царство фей, феи успели привыкнуть к дорогам. А Паучий Король до сих пор нет. Его дети научились странствовать; у них появилось понятие географии, картографии и направлений. Пикси на зиму уходили не просто куда-то далеко, а в конкретные места; появились феи-странники, феи-перекати-поле, феи-бродяги, феи, чья жизнь была связана с блужданием по стране. Все спорили, кто первый постиг дух музыки, феи или люди, но всё было ясно с картографией: не феи научились ориентироваться по местности первыми. Да что там — Сонмы Ансиили, скачущие на лошадях по тёмному непрозрачному небу, не знали дорог и направлений. А старуха Кайлех? Разве ей, всемудрейшей, нужна карта, чтобы разносить по всему миру зиму? Но, вероятно, Паучьему Королю нужно было только смириться с этим новым поветрием у фей. Увы, он не мог оградить их от человеческого влияния, так что заимствования неизбежны. И хорошо, что его дети используют дороги во вред своих учителей, а вовсе им не во благо. *** — Проклятье, — шипел дуэргар, вытряхивая из грязных штанов, обуви, окровавленной шапки комья земли. — Да будьте вы прокляты… Говорят, дуэргар не умеет бояться. Это не так. Все феи чего-нибудь боятся, даже самые отважные и кровожадные из них: Чёрная Аннис боится чеснока, Керрап-убийца — потока воды, нукелави — солнца, а все вместе они боятся Сонмов Ансиили. И дуэргар не исключение. Он же не идиот, в конце-то концов. Он отправился за этими девочками не из мести, не из желания выслужиться перед Паучьим Королём; дуэргар был той уникальной феей, которая, будучи плоть от плоти повелителя фей Гант-Дорвенского леса, мог наплевать на его благосклонность — дуэргар всегда отличался самодостаточностью и нелюдимостью. Откровенно говоря, у него не было никаких причин сходить с насиженного места и отправляться странствовать, но… Наверное, всё дело было в этом чёртовом драконе. Когда он увидел этого малыша, он ему очень понравился. У дуэргара всегда была слабость к безжалостным тарраскам, но прежде ему не приходилось сталкиваться с их детёнышами. Этот был уже подрощенный, но всё ещё маленький свирепый карапуз, длиной не больше телёнка. Дуэргар с удовольствием привязал бы его к себе, но тарраски — звери одинокие, и не следовало удивляться, что он так скоро его покинет, не закончив своего путешествия в поисках глупых девчонок. Грустно. Но теперь дуэргар знал, каково это, странствовать вместе, и мог больше не искать такого опыта. Теперь, после того, как он пережил набег Сонмов Ансиили, отсиживаясь под пнём, дуэргар мог поискать себе подходящую пещеру и вернуться к своему обычному образу жизни: заманивать случайных путников, убивать и окрашивать их свежепролитой кровью свою симпатичную шапочку. Дуэргара всё ещё раздирала досада, что он так и не смог справиться с двумя глупыми девчонками, но что уж тут поделать? Никто с ними не справился, даже братец Огонёк и хитроумные фир-дарриги. Конечно, Паучий Король не даст себе проиграть; и мешать его жестоким планам дуэргар не желал. Но и помогать не стремился. Дуэргар обнаружил симпатичную пещерку неподалеку от Лор’Ог-Рога и улыбнулся самому себе. Внутри прятался медведь; сейчас он впал в спячку, и потому он даже не проснётся, когда дуэргар отделит его голову от остального тела и устроит на его останках кровавый пир. Хорошее место, чтобы остаться тут жить. *** Как ни странно, Паучьего Короля совсем не интересовала принцесса-фея, что сейчас правит на месте девчонки Кейтилин. Хотя фея никогда не сможет стать человеком, эта подменыш провела слишком много времени с людьми и уже не помнит того времени, когда она была феей. Кем она тогда была? Красавицей ланаан ши, безобразной Бузинной матушкой? Паучий Король уже этого не помнил. Да и какая разница? Подменыши не живут долго и умирают, не успев забыть своего истинного происхождения, а за двенадцать лет фальшивой человеческой жизни можно забыть и собственное имя. Как её теперь звали? Лорэйн, Лианнан? Лорелея? Наплевать, человеческие имена повторимы и не стоят ничего — в отличие от имён фей. Принцесса не выезжала из столицы, поэтому Паучий Король не знал, как она выглядела. Добрые слуги рассказывали ему о ней: она некрасива, коса, крива, ест еду руками, рычит как зверь и носит мужскую одежду. Что ж, в ней хотя бы сохранилась свойственная феям причудливость. Кажется, все люди знают о том, кто она такая, но никто не отважится сказать об этом вслух: эта девочка запретила говорить плохо о всех членах королевской семьи. Какая мелочность! Паучий Король знал, что о нём порою говорят плохо, но в том и достоинство настоящего короля, что его могущество не умалят какие-то разговоры. Впрочем, сейчас ему, вероятно, придётся присмотреться к этой девочке. Кто знает вдруг именно она круто повлияет на бедную маленькую Тилли? *** Интересная в этом году Гайтерская ярмарка. Фенодири на славу разжился вкуснейшими печёными галетами, выпил пять кружек орехового пива, продал кое-что из своих притащенных цацок, да ещё получил плетёный браслет на память от какой-то славной бравни. Маленькая фея-пчёлка была так очаровательна, что фенодири хотел было сделать её своей женой, но она улетела раньше, чем эта мысль пришла к нему в голову. Да и зачем жена? Вот тут дуэргар зарубил топором трёх каких-то девиц; вот по ярмарке бегают с криками Рыжая Магги и Желтобородый Твид; вот состязаются ловконогий ганконер и мелодичная Вапити Стури; вот старуха-хэг продаёт свои порошки, а фенодири она отдала забесплатно пучок шалфея… Зачем ему жена, когда и без неё всё так интересно? Но вот подошла к концу Гайтерская ярмарка, и снова фенодири надо придумывать, где бы провести зиму. Он взобрался на свою повозку и увидел, что коварные фир-дарриги отвязали от неё всех лошадей. Ай-яй-яй! Ну ничего не поделаешь, придётся идти пешком. Стащив вниз скарб, фенодири взял с собой лишь самое ценное: разбитый стеклянный шарик, вечнозелёный венок и черенок от лопаты — авось удастся выменять его на что-нибудь полезное или сытное. Отправился фенодири в дорогу; дошёл он до самого Гант-Дорвена, а та-а-ам… *** Он загадал хорошую загадку этой дремучей, не размышляющей ни над чем глубоким девчонке. Тот факт, что она совсем не звучала как загадка, делал её ещё интереснее, ещё таинственней: не стоит доверять путникам, которых не знаешь… или которых с первого взгляда принимаешь за фею. Да, это совсем не звучало как загадка, но, если бы эта глупая девочка хоть немного пораскинула головой, она бы поняла, что Паучий Король имеет в виду — и засомневалась бы. Но — счастье всегда благоволит глупцам: она вцепилась за свою подружку с ещё большей яростью, чем за свою жалкую никчёмную семью, ни мгновения не сомневаясь в её бескорыстности и доброте. Паучий Король даже немного разочаровался — впрочем, новые украшения в его уютную вотчину быстро подняли ему настроение: он надеялся, что Тилли обидится на Кейтилин за то, что та не рассказала ей о своём благородном происхождении… По всей видимости, эта девчонка ещё преданней, чем о ней можно было подумать. И — как же весело ждать, когда её вера в подругу, людей и собственную человечность развалятся, рассеются как брызги звёзд на светающем небе, как осколки разбитого стекла, как снежинки в неминуемой зиме! Конечно, Кейтилин ей не лжёт: она вообще относится к презираемой Паучьим Королем части человечества, которые делают доброту и честность непреложным правилом своего существования; люди и так отвратительны, а когда они ещё настолько предсказуемы и постоянны в моральных ценностях — какой в них может быть смысл? Но катастрофа неминуема, и именно правильная и до зубовного скрежета хорошая Кейтилин играючи направляет жернова вселенской мельницы на тело и без того измученной Тилли. Разве это не замечательно? Разве это не тот поворот, которого Паучий Король ждёт с таким нетерпением? Разве это не печальный конец — девочка, которая верила только в свои силы, решила поверить в кого-то ещё и поплатилась за это собой? Блистательно! Великолепно! Немыслимо! Самая интересная история, в которой Паучьему Королю приходилось принимать участие! Но ещё не всё закончено. Они почти пришли в город, в котором Паучий Король почти ничего не может поделать, однако он не расстраивается и не унывает: колесница судьбы уже запущена. Осталось только подождать, когда же она разобьётся об стену. *** Люборечник оглядел широко раскинувшуюся перед взором его зелёных глаз деревню и лукаво улыбнулся самому себе. Он был весел и невыносимо привлекателен; шляпа в заплатках скрывала часть роскошных рыжих кудрей и заострённые уши, а табак, чей запах вырывался из короткой матросской трубки, скрывал неприятный лошадиный запах. Люди придумали столько разных способов скрыть недостатки своего тела, и фее было бы грех ими не воспользоваться. Это потом примут тебя любого, с копытами и ушами, с хвостом и клыками, с разноцветными нечеловеческими глазами; а пока надо было обдурить, отвести взгляд, прикинуться нормальным — насколько это вообще возможно для феи. Люборечнику всегда удавалось примерить на себя личину человека, не врастая в неё, как это делали подменыши; он всегда осознавал истинную свою природу и никогда не шёл ей наперекор. Кто ж виноват, что он так красив и люди тянутся к тому, чего в их жалких жизнях недоставало — к красоте и головокружительному чувству влюблённости? Он заиграл на свирельке, и посыпались к нему дети и случайные зеваки. Он всегда точно ощущал, какое влияние имеет он на людей; вот сейчас чары его распространились на молчаливую сероглазую девушку — ха, теперь он первый парень, о котором она будет мечтать! Вот пронеслись зелёные огоньки в глазах восторженных ребятишек и крепких лоботрясов, не заготавливающих дров на зиму. Скоро подтянутся женщины, и тогда Люборечнику будет раздолье: нет такой женщины, которую бы не обворожила стройная фигурка рыжего странствующего красавца и ласковое его обхождение… Ах, да, златоволосая принцесса. Да, жаль, что с ней так ничего и не получилось. Пока другие ганконеры совращали юных девочек, зрелых женщин, пожилых матрон и готовящихся к свадьбе невест, Люборечник никогда не ограничивался одной интрижкой. Ему всегда было слишком мало внимания. Он жаждал и жаждал ещё: он захлёбывался от окружающей его ласки, сходил с ума от жертвенной заботы покорённых селян, и ему нравилось не сдерживать свои вкусы: надоест одна — пойдёт к другому, другой опостыл — зайдёт к третьей; что за беда? Пока звучит его флейта, пока слышат все эти несчастные усталые люди его мурлыкающие комплименты и горячие признания — он, ганконер Люборечник, будет оплотом счастья и вдохновения для этих людей. Они затем кончатся и умрут, но — какая это будет смерть! Сама лучшая из возможных! Люборечник посмотрел в глаза сероглазой простушке и улыбнулся ей. Только ей одной. Не потеряй свою удачу, дитя. Любая была бы счастлива на твоём месте. *** — А хочешь, я расскажу тебе ещё одну шутку? — сверкая зелёными лукавыми глазами, спросил Томас Рифмач. — Ну так слушай: зашёл к мельничиховой жёнушке свёкр… Паучий Король не ценил пошлых шуток, но Томас Рифмач всегда находил способ рассмешить своего отца и повелителя. Он обладал редким умением рассказывать грязные истории так, что ими заливались от хохота даже самые благопристойные феи Гант-Дорвенского леса. Люди, впрочем, их смешными не находили. Но у людей вообще всегда были проблемы с чувством юмора. Фир-дарриги больше не могли преследовать девочек, потому что они слишком близко подошли к городу — а Томас Рифмач говорит, что город не только сам выглядит как уродливый нарыв на теле земли, но и у фей вызывает те же ощущения — и даже способен привести к гибели. Джерри Лгун вызвался шпионить в город, и Паучий Король снисходительно его отпустил. Они переглянулись с Томасом Рифмачом и одинаково широко улыбнулись: фир-дарриг в одиночку не выживет в городе. Лучше смотреть за происходящим издалека, в безопасности, обсуждая с братьями, что же, что же будет дальше… И перестать уже лезть к несчастным спригганам, Томас, сколько можно! *** Где проходит грань между родством и родственностью? У фей перепутаны все возможные границы: неудивительно для существ, которые редко размножаются сами. Все феи находятся в шебутном детском возрасте и никогда не вырастают: поэтому у них редко бывают папы и мамы, зато все добрые соседи — «братцы» да «сестрицы». У Паучьего Короля никогда не было семьи, но у него были дети. Многочисленные, разнообразные, причудливые, неповторимые дети. *** — А-а-а! — вопила Кальях Варе, разбрасывая при каждом повороте пепел, кости и грязные снежинки. — А-а-а! Помешали! Обокрали! Изничтожили! Ну погодите у меня, мерзкие девчонки! А-а-а! Бушевала старуха Кальях так долго, что уже её сестра, Килох Варе, ушла под землю вместе со своим троу-муженьком. Слуги, которых призвала Кальях Варе, разбежались в разные стороны, и лишь вмешательство Его Паучьего Высочества помогли вернуть дни и ночи в нормальное русло. Но Кальях Варе это не успокаивало. Ох как не успокаивало. Она была разгневана так страшно, что местами в Гант-Дорвенском лесу началась снежная буря — вот только без снега: вместо него в воздух поднялись твёрдые кусочки земли, градинками стуча по деревьям, палым листьям и головам случайных фей и людей. Будь Кальях Варе не так рассержена, она бы удовлетворилась этим природным выражением её гнева; но нет, она была чрезвычайно зла и мечтала поднять всю зиму против обидчиц — и сестры тоже, но в первую очередь против хитрых, проклятых девчонок. Ну, она владеет колдовство зимы. Это должно ей помочь. Она взяла череп брауни, который выкупила у деревенских мальчишек за корзинку яблок — естественно, гнилых и пахнущих плесенью (но они об этом узнали только тогда, когда принялись их есть); взяла крылышки древоточца, взяла белену, щепотку галерин и желчь умершей родами; взяла она перхоти со своей головы, которая и перхотью-то не была, а настоящими снежинками, кинула всё об землю и принялась приговаривать: — Фшух, фшух, фшух. Лети-лети ветер, лети-лети дальний, бурю принеси с собой, бурю принеси домой. Фшух! Старуха Кайлех прошла ещё две недели назад, но зима пока ещё не началась. Преддверие зимней поры, то муторное время, когда и снега нет, и золотых деревьев не осталось; но теперь дочь старухи Кайлех, Кальях Варе, призвала настоящую, дикую, свирепую… нет, пока ещё тоже не зиму. Только лишь снежную метель. Ну ничего, ничего. И этого ей достаточно. Какие её годы, чтобы гнаться за девчонками? Да и нужно ли ей это, коли она сама хэг, ведьма среди фей, фея среди ведьм? Но сначала надо немножечко вздремнуть. Проклятая Килох Варе устроила-таки ей взбучку, тьфу, тьфу на неё! Любительница камней! *** Старуха Кайлех привела с собой зиму, и теперь Гант-Дорвенский лес ждёт своего нового убранства: посеребрённых мягких доспехов, ледяных лат и сверкающие на солнце шлемы, скрывающие кроны деревьев. Феи не любили зиму; некоторые уходили на юг, убегая от неизбежных холодов, некоторые меняли свои древесные курточки на тёплые шерстяные вещи, а некоторые ложились спать вместе с деревьями и травами. Паучий Король никогда не испытывал ни холода, ни жара, но порой, когда у него было хорошее настроение, он плёл одеяло-паутину для своих замёрзших детей. Некоторые прилипали к ней и умирали, ну да чего уж вспоминать? Это не происходит так часто, как умирают люди — и хорошо. Паучьему Королю нравилось думать, что он оказывает милость своим неразумным и слабым детям. Это он о них заботится. Это он дарит им магию и еду. Это благодаря ему феи сильны и могущественны, и их не вытеснили люди со своих родных земель. А что подарила им она? Проклятие любви и тоску по золотым временам вечного лета? Глупцы! Впрочем, нет, сейчас у него нет настроения сердиться. Миртовая фея ушла, и тоска по ней рано или поздно вытеснится неизменностью существования при Паучьем Короле. Как бы он ни сердился на своих детей за их дурацкую привязанность к Миртовой фее, он знал, что они всё равно держатся за него и ни за что не отпустят. А тут уже неважно, держатся ли они из любви к нему или из древнего перед страха перед мощью паукообразного чудовища. Недаром он выбирает себе самые жуткие из обликов-одеяний. Вместе с зимой приходит неизбежное умирание людей: к счастью, они, как и феи, не переносят холод, и их не спасает магия, неизменно дарящая тепло своему обладателю. Единственное их спасение — тёплые дома и грубая одежда, но этого не так много. К сожалению, из-за этого зимой почти невозможно подменышество, и нужно быть очень искусной феей, чтобы удачно заменить чужого ребёнка на старика из своего рода. К тому же младенцы могут замёрзнуть по дороге, а кому нужен крошечный трупик? Кроме колдовства хэг, конечно. Паучий Король слышал о чудовищах в далёких странах: о коте со свечкой на голове, который ходит и задирает людей, не одетых в шерстяную одежду, о великанах, блуждающих зимними ночами по лесам, о единственном чёрте на земле, который хочет вернуться в загробную жизнь… Кажется, любая земля нуждается в своих чудовищах. *** Топают маленькие ножки; сердитые солдатки гоняют рабочих мурианок в муравейниках и охраняют входы. Давно закончился пир, организованный для королевы-матери; теперь, какой бы большой ни была радость детей королевы, теперь следовало возвращаться к насущным делам. Уже почти наступила зима. Кормовые комнаты переполнены, каждый из колонн мурианов оделась соответственно сезону — в красные шерстяные платья и костюмы. Не одета только королева, но на то она и королева, чтобы оставаться раздетой, как только она пожелает. Она не выходит из своей башни в центре муравейника и теперь сидит за семью замками, чтобы, не дай Его Высочество, её снова не похитили. Вскоре она умрёт. Вскоре, на излёте зимы, она передаст корону одной из своих дочерей, и весна коронует её пышностью, зеленью и богатым урожаем. Новая королева продолжит нести яйца и благословлять своих слуг на похищение муравьиных младенцев и сущности тли, а старая просто умрёт. В этом не было никакой трагедии: нести яйца куда сложнее, чем умирать. О девочках, спасших мурианскую королеву, она уже успела позабыть. В их муравьиной жизни с этого момента прошло слишком уж много времени. *** Никто не потревожит правления Паучьего Короля, ни люди, ни феи. Маленькие глупышки доверчиво подлетали к своему покровителю и рассказывали ему новости; иногда их съедали — по разным причинам, чаще всего Его Величество просто сердился или был не в духе. Но он любил своих маленьких фей, любил их беззаботные переливы и смешливые голоса. Он слушал их внимательно, как старик в глубине фамильного дома слушает своих малолетних внуков; они никогда ничего ему не сделают и даже не рискнут подняться. Раньше все любили Миртовую Фею; Паучьего Короля не любил никто и никогда, но он и не просил об этом: ему было достаточно повиновения и признания своей силы. Глупая Кейтилин считает, что может побороться с ним за душу маленькой запутавшейся Тилли. Ну-ну. Посмотрим, как она выдюжит перед тем, кто питает этот лес своей магией, своими силами, своими бесконечными и такими разнообразными детьми. Пускай рискнёт: Паучьему Королю будет очень интересно. *** Гилли Ду не мог поверить самому себе. Он как будто бы был не он: берёзовый дух, чувствовавший боль каждой берёзы Гант-Дорвенского леса, выглядел иначе, чем предыдущие столетия: древесные морщины сгладились, ветки-волосы стали золотистыми волнами человеческих волос, он оказался одет по человеческой моде — только с чёрными пятнами и полосками, похожими на древесный рисунок. Его руки с гигантскими когтистыми пальцами скрывались в аккуратных белоснежных перчатках, а на ногах сверкали сапоги с вкраплениями бересты. Что же случилось? Что произошло? От чего он теперь в этом волшебном, уютном месте, наполненном музыкой фей и приятными запахами летнего леса? Хотя сейчас уже почти наступила зима… Его приветствовали изысканные дамы и величественные господа; Гилли Ду, неловко держась на тонких древесных ногах, бродил по ночной жаркой полянке и смутно припоминал те лица, которые сейчас отвешивали ему поклоны. Кажется, они были из той далёкой жизни, когда… когда… А когда это было? Он уже и не помнил, что видел давным-давно высших фей, прекрасных человекообразных существ, которым не было нужды применять колдовство, чтобы походить на людей. Сколько бы фей отдали свои души за такую способность! Но вот и он такой же. У него есть руки, у него есть ноги и нет хвоста. Голова… что должно быть у людей на голове? Рот и ноздри, может быть глаза… Гилли Ду тщательно себя ощупал и понял, что всё этого у него тоже есть. Так что, видимо, он теперь человек? Но как это произошло? — Здравствуй, Гилли Ду. Как я рада тебя видеть! Прошло столько лет с последней нашей встречи… Я уж и не думала, что люди оставили тебя в живых. При одном лишь появлении Миртовой феи в сопровождении юных фей-пажей с крылышками и не только Гилли Ду едва не лишился сознания. Он припал перед ней на одну ногу, как перед своей королевой— да она и оставалась королевой! Но прошло столько лет, когда она ушла… Он и не думал, что когда-нибудь встретит прекрасную властительницу фей вновь — да ещё и в таком диковинном виде! — Вставай, Гилли Ду, я тебя прошу! — Смущённый древесный дух всё же стеснялся подняться обратно и мог видеть только расшитые вышивкой белоснежные юбки Миртовой феи и кончики шёлковых её туфлей. — Мы с тобой столько лет знакомы. Я помню, как ты резвился со своими братьями, когда весенний ветер возвещал приход тёплого лета. — Но, моя госпожа, — промямлил Гилли Ду, не поднимая кудрявой своей головы. — Как я очутился здесь? — Одна добрая девочка очень хотела, чтобы ты перестал мучиться и страдать от одиночества в Гант-Дорвенском лесу. Она хотела, чтобы ты вернулся к своим друзьям и узнал, что такое настоящее счастье. Разве это не прекрасно, мой друг Гилли Ду? Дух берёз не поднялся с колен, лишь поднял свою голову. Он никак не мог взять в толк, о чём же говорит фейская госпожа. Добрая девочка? Какая добрая девочка? Разве могут дети быть добрыми? — Королева, я не понимаю! — Всё ты понимаешь, мой мальчик. Только не можешь в это поверить. Миртовая фея наклонилась к Гилли Ду и одарила его поцелуем, от которого в его волосах распустились березовые листочки, а в ушах появились весенние серёжки. Гилли Ду вновь опустил голову, не в силах справиться со стыдливостью и застенчивостью. — Я же знаю, кто ты такой, Гилли Ду, — нежно шептала Миртовая фея, как любимому, но провинившемуся ребёнку. — Ты добрый и робкий. Ты помощник детей и спаситель заблудившихся в лесу. Твоё горе сделало тебя чудовищем, и теперь я счастлива, что вновь вернулся тот самый Гилли Ду, которого я так давно знала. — Но, королева, — рассеянно заикался Гилли Ду: он поднял глаза и теперь не мог отвести их от светящегося лица красавицы Миртовой феи. — Как же берёзы останутся без моей опеки? Как я смогу защитить их? — Тебе не потребуется их защищать. Они будут приходить к тебе, и ты примешь их, как своих детей. Увы, — Миртовая фея вздохнула, — даже ты не можешь ничего противопоставить человеческим топорам и пилам. С этим надо просто смириться и всё. Ласковый её голос убаюкивал и расслаблял. Вскоре Гилли Ду и забыл, что ему было не всё равно, что он горел страстной ненавистью к людскому роду и боялся за нежных своих дочерей-берёз, что благодаря ему они сохраняли свою внушающую численность в Гант-Дорвенском лесу. Он обо всём этом забыл, потому что в кои-то веки был просто счастлив. *** Феи невероятны. Феи удивительны. Феи… противоречивы. Их удивительная наивность сплетается с изощрённым коварством, а предсказуемое поведение иной раз оборачивается неожиданной гибкостью и способностью учиться на своих ошибках. Конечно, феи жили и до прихода людей на эти земли, но только с их появлением феи обрели то, что люди поумнее называют «индивидуальностью», а простой народ — «нравом». Конечно, Паучий Король так не думал. Он полагал, что разнообразие фей и их повадок — его заслуга (и лишь немного — заслуга Миртовой феи, которая, как ему казалось, в основном портила его детей, а не делала их лучше); человечество же полезно только тогда, когда держишь его под страхом. Им никогда не следует забывать своего места: к каким бы хитростям они ни прибегали, феи всегда будут сильнее них, и редкие удачи отдельных счастливчиков, спасшихся от опасности Доброго Народца, должны лишь подтверждать нерушимое правило — не ставь себя выше фей, не думай, что ты умнее фей; не смей мешать феям в их жизни. Тилли, глупая дурочка, сама того не понимала, но её отчаянные мольбы спасти деревню польстили Паучьему Королю. Она своим безрассудным и жалким страхом перед наказанием лишь подтверждала власть Паучьего Короля над человеческими жизнями; как бы они от него не прятались за металлическими дверьми, мешочками зверобоя и меловым кругом — он всё равно найдёт способы их достать. Спасибо, Тилли, за то, что отдала положенное Паучьему Королю уважение. Смешанное с безумным ужасом и отчаянием. *** — Вот что, любезный муженёк, — заявила Килох Вайре, с бесшабашной лёгкостью ставя ногу в драном сапоге на трон. — Поступай как знаешь, а я всё-таки у этой поганки волосья-то повыдёргиваю! Ух, она получит у меня, змеюка гремучая, карга старая, кошёлка древняя! Король троу, конечно, был против её решения. Оно и неудивительно: троу, холодные настолько, что даже кровь у них каменная, не знают смысла мести, не видят нужды в ответном ударе, не могут нанести удар первыми из-за захлестнувших чувств, а не по нужде, доброй или коварной. Он, конечно, начал отговаривать супругу, но все же знают: коли женился на ведьме, да ещё и на фее, знай — переубедить ты её не сможешь. Особенно когда дело касается злых поступков. Кальях Варе задумала страшную гадость: она хотела убедить слуг на конях, чтобы те убили всех, кто находится в её доме — кроме её самой. Приглашение троу к примирению оказалось не более чем попыткой вывести сестрицу из логова и разобраться с нею до конца. Почему? Кто знает, почему женщины ненавидят друг друга. Одна уверена, что дело в зависти — поди найди красивого мужчину, не ждущего от тебя детей! Другая утверждала, что первая раз за разом переходила ей дорогу, и ей просто хотелось отвязаться от неугомонной сестрички. Слово за слово — и вот утверждение своей истины перерастает в скандал, а, поскольку хэг что-то да понимают в колдовстве, скандал становится жестоким непримиримым состязанием в волшебных умениях. И вот, пожалуйста, к чему это привело: день и ночь перепутались местами! Хорошо, что Паучий Король вмешался, иначе всё б так кувырком и понеслось. Всадники рассажены по своим лошадям, Кальях Варе запретили обижать сестру, а Килох Вайре вернулась домой со своим мужем победительницей. Чей триумф, правда, не мог разделить никто, кроме дражайшего супруга. Но Килох Вайре чувствовала, что чего-то в её жизни не хватает. Чем-то она осталась недовольна, хотя, казалось бы, сам Его Высочество встал на её сторону! Однако ей казалось, что Кальях Варе не получила по заслугам. Эта гадина ведь хотела её убить! Разлучить с любимым супругом! Неужели она не может ответить ей как полагается? Над этой мыслью Килох Вайре думала долго. Муж, понятное дело, переубеждал, а разгневанно трепещущее сердце взывало к отмщению. Наконец она придумала. И улыбнулась. *** Животные подчинялись феям, а вот чудовища — не всегда. Паучий Король мечтал, что однажды настанет день, когда под его властью окажутся все твари Гант-Дорвенского леса — баргесты, луэ, лисы, драконы и марулы, и все прочие твари, пернатые и чешуйчатые, хищные и травоядные. Он не понимал зверей, но относился к ним с большей любезностью, чем к людям — что вообще может быть хуже людей? Однако зверям нужны правители, точно так же, как они нужны феям, людям и другим существам. Раньше всеми чудовищами правили мудрые драконы, но сейчас все разумные драконы перевелись: одни спрятались среди людей, разжирели и опьянели от неслыханных богатств, другие оказались убиты. Что ж, тем хуже для них. Никто из людей не справился с Паучьим Королём, никто его не победил. Значит, феи сильнее драконов и заслуживают власти над ними. Паучий Король с интересом наблюдал за историей тарраска, увязавшегося вслед за дурными девочками. Его немножко жаль: в нём хитрость превалировала над силой, и он мог бы их уничтожить. Ну что ж, невелика беда: появятся новые и новые тарраски, и будут они не хуже своих предшественников. В отличие от фей они не были уникальными и единственными; значит, природа ничего и не потеряла. Паучий Король взглянул на случайно вторгшегося в его владения зайчонка; тот, глупый малыш, понял, что совершил ошибку, и глубоко поклонился Паучьему Королю. Умница. Но урок нужно хорошенько запомнить. *** — Жена-а-а! — Толстенький Мохноух едва протиснулся в маленькое входное отверстие его норы, запрятанной под ветками. — Открывай яблочный сидр, мы празднуем! — Ура-а-а! — закричали дети Мохноуха: Ушастик, Колючик, Пушистик и Носик, а маленькая Ежевица попискивала у матери на руках. — Ура-а-а! — закричала Ежова Сестрица, жена Мохноуха. Затем, спустя мгновение, осторожно добавила: — А что мы празднуем? Гордый Мохноух достал из-за пазухи тщательно хранимые золотые волосы сумасшедшей странницы (кто ж такое добро отдаёт просто так). Малыши запищали в голос от восторга, а Ежова Сестрица всплеснула лапками и поспешила накрывать на стол: время ужина давно прошла, но сорванцы ежата пока не спали, а отпраздновать такое неожиданное счастье, что привалило Мохноуху в лапки, нужно и даже необходимо! Пока Ежова Сестрица вертелась на маленькой кухне, урчин снял ботиночки и расцеловал своих колючих детей. Золотые пряди были тщательно спрятаны среди ежовых запасов: урчины хотя и не умели колдовать, как это делали спригганы или спрайты, но, как и в любой фее, внутри каждого из них пряталось немножко магии, и золотые волосы — то самый волшебный дар, который поможет маленьким урчинам хоть немного колдовать. — А как тебе они достались, папа? — спросил самый наивный из урчинов, Носик. Папа рассмеялся и опрокинул добрую кружку сидра: — Я сражался за него, ты знаешь? Дикие звери напали на меня, страшные чудовища! Но я взял все свои колючки в лапы и показал им, где раки зимуют! А потом меня взяла на ладошку прекрасная принцесса… У урчинов не было потребности во лжи, как у пикси, однако каждая добрая фея знает, что без хорошей фантазии невозможен разговор, без хитрой придумки обеды, а без затягивающего рассказа — жизни. Поэтому маленькие урченята восхищались смелостью своего отца, Ежова Сестрица придумывала в это мгновение свою собственную волшебную историю, а маленькая Ежевица, напиваясь маминым молоком, наматывала на не отросший пока ежовый усик все правила фейской жизни… *** Подарок, бесцеремонно взятый у мёртвого пикси, теперь красовался на груди Паучьего Короля постоянно. Он любил яркие вещи, это так; все феи их любят. Однако куда больше он любил вещи с историей — а таковой становилась любая, если она попадала в длинные паучьи лапы Короля. У этого стёклышка история самая интересная — и, кто знает, может быть, это она сыграет в будущем? Судьбы вещей непредсказуемее судеб людей; у людей есть свободная воля, вещи же не могут распоряжаться собой, оттого их странствия причудливее и необычнее. Тилли смогла снять перчатки рабства с рук своего дружка-пикси, но не смогла справиться с красной ленточкой на руках; жаль, что Король не может забрать её в свою коллекцию. Она бы украсила его безрадостное жилище ярким — и опасным — красным пятном. Кровь никогда не бывает такого цвета, как эта ленточка, уж он-то в крови разбирается лучше любого другого. А если бы она приманивала людей? Идёт-идёт человек за красным хвостиком, сбивается, плутает, почти догоняет… и оп, оказывается в паутине Паучьего Короля! Разве не прелестно было бы это? Жаль, что она не достанется ему. Ну что ж, у него есть множество своих секретов и сокровищ, за которыми можно было бы ухаживать. *** Девицы, красавицы; струится вода между берегами, смывает вода тихие песни ваши. Колышатся платья ваши и волосы развеваются по воде как по ветру. На берегу все только и говорят, что о ваших песнях; на берегу не услышишь, опустишь голову — и утонешь, заслушавшись стройными голосами. И как только слышно вас? И как только живёте вы под водой: без жениха, без родных и без воздуха? Неужели так тесна волшебная женская дружба, что не хотите вы никого пускать к себе? Не скучно вам от одиночества и тоске по родному дому? Нет, не скучно. Гвраггед Аннвн не жаждут ни красоты, ни жемчугов, ни женихов, ни злата мешков — вообще ничего им не нужно. Речные пастушки только и знай себе что петь песни да ухаживать за волшебным скотом: телятами и коровами, быками и лошадьми, козами и речными свиньями — всего у них в достатке, всего много. Так чего они так печальны? Так отчего эти душеньки, эти девушки прекрасные, восхитительные так невеселы и печальны? Ну, они потеряли будущих подруг, и от этого им так горько. Гвраггед Аннв не русалки: они не родятся из душ утонувших дев или разбившихся моряков. Вода — их родная мать; её шуршание дарует им голоса, течение её опускает волосы косами на грудь, а прозрачные потоки скрывают гибкие станы лучше иных грубых тканей. Но они очень любят звать себе в гости добрых девушек, дружить с ними, играть, пасти волшебных коров и рассказывать сказки. Мужчинам в этот мир ходу нет: и хотя иные смельчаки могут рискнуть похитить речных дев из родного дома, в сам дом нога их не ступит, пока феи вообще хоть что-то значат в этом мире. Те ласковые девочки спасли их корову и привели домой — разве может найтись поступок добрее? Одна из них — красавица златовласая, другая — грустная глазачка, но вместе их доброта разогрела сердца речных дев. Они даже хотели предложить им пожить вместе с ними! А что, разве плохо на речном дне? Жалко как, но ничего не поделаешь. Ну-ка, разыграйтесь, подруженьки! Избавьтесь от маски скуки и грусти! Сохраните весёлый нрав! Зимой вас накроет холод. Зимой вы будете греться в родных домах и поить ледяной водой свои многочисленные стада. Они будут убегать от вас наверх, и случайный человек даже разглядит их очертания среди вьющегося над проточной водой ледяного пара. Возможно, ему повезёт, и он даже заберёт эту корову себе домой и будет до самой старости получать от неё самое вкусное молоко; Гвраггед Аннвн, девицы рек, прольют прозрачные слёзы по потерянной коровушке и вернутся к своим делам с лёгкой грустью и нежной печалью по пропавшему другу. Так что не скучайте! Веселитесь! Играйте! Поминайте двух добрых девочек ласковым словом! Ведь им так нужна ваша помощь. Ведь они так растеряны и несчастны. *** Ещё Паучий Король умел делать кукол. Они никогда не получались совсем похожими на людей, равно как и феи, за редкими исключениями, не становились людьми окончательно, а всегда сохраняли нечто странное, ирреальное в своём облике; у иных не было глаз, у одних — всего одна грудь, а у других выбивались хвосты. Сам Паучий Король полагал свои творения совершенными и неотличимыми от людей — он не считал их отличия за недостатки: такова позиция людей, а не фей, в действительности не представлявших себе обычный человеческий облик. Как и свои наряды, Паучий Король плёл кукол из паутины, изредка используя валявшиеся человеческие кости вместо основы; так каждая кукла выглядела причудливее остальных, оставаясь неповторимой и особенной. Но сейчас ему не было дела до кукол. Сейчас перед ним стояли важные, срочные цели. *** Маэтри не видел никого из своего вида. Он не знал своей матери, раскидавшую икру по берегу реки Вонючки, не видел своих братьев, потому что его занесло сильно дальше остальных. Он видел рыб, видел водяных фей — прекрасных и уродливых, зубастых и хвостатых, видел купающихся людей и изредка скот. Но других драконов он никогда не видел — и вряд ли смог опознать, если бы увидел. В последний раз он привычно выполз на берег. Он оставлял за собой ядовитый след, неощутимый в воде, но на земле становящийся отравой для птиц и животных; также он был способен разносить чуму и уничтожать посевы. Но об этом Маэтри тоже не знал. Ему было достаточно найти там добычу и уползти обратно; в большем он не нуждался. Что такое чума и что такое отрава? Это важно тем, кто живёт на берегу, но Маэтри не было никакой надобности в подобном оружии. День, когда он впервые увидел другого дракона, не стал для него переломным или важным. Потому что Маэтри не умел мыслить и не отличал драконов других видов от иной своей пищи. Тот дракон был крупный и сильный. Как и у Маэтри, у него не росло крыльев, зато он мог похвастаться мощным опасным хвостом и брутальной зубастой челюстью, способной разорвать тело на мелкие кусочки. У Маэтри тоже были большие зубы, но строение его челюсти отличалось от того дракона: Маэтри умел высасывать добычу целиком, не пережёвывая её, и затем он ещё долгое время не выползал из воды. Этому существу же требовалось питание постоянно, и чем мощнее добыча, тем она будет лучше. Маэтри просто знал, что либо он убьёт этого странного зверя, либо тот сожрёт его самого вместе с добычей. И Маэтри убил другого дракона. Способности плавать и длинное сильное туловище хорошо помогали в борьбе; и хотя противник нанёс ему нескончаемое количество ран, отрывая плоть от кости, Маэтри задушил его, закапал ядовитой слюной и — убил. Он сильно устал после этого и выполз на берег, чтобы забрать положенную ему добычу, а потом… До добычи Маэтри не дополз. Он так и умер, не поняв, что нанесённые другим чудовищем раны были смертельные. Единственная мысль, которую Маэтри успел обдумать перед смертью, это *** Чем дальше девочки отходили от поляны Паучьего Короля, тем слабее было его влияние на лес и на них; но даже эта вынужденная слабость не делала Паучьего Короля менее могущественным — напротив, она как будто добавляла весомости его влиянию: если его колдовство действует за многие и многие вёрсты вдали, то каково жить поблизости от его логова? Ему нравилось, что о нём говорят люди, и его огорчало, что маленькие беглянки почти ничего не рассказывают о его могуществе. Он порой даже ревновал их к случайным противникам, его детям: вот они пугаются дракона, страдают от чар ганконера, сражаются с Неблагим Полчищем, Сонмами Ансиили… Он стал реже появляться во снах Тилли, и теперь эта штучка, подарок от ревнивой Миртовой феи, на некоторое время оградит её от встреч с самым главным чудовищем своей жизни… Ну и что? Неужели он не король? Неужели ему недостаточно того, что Тилли полностью отойдёт к нему через каких-то восемь дней? Какое счастье, что лунный месяц в этом сезоне так короток! Паучьего Короля вряд ли можно было сравнить с ребёнком, разве что капризным, эгоистичным, но очень терпеливым — знающим, что он неизбежно получит свой подарок, особенно если он немного заставит родителей ускориться — скандалами, криками или угрозами. *** Наутро в деревне забили тревогу, когда в доме не обнаружили пришедших из ниоткуда девочек. Мужчины организовали группы поиска; дальновидный старик Петер мрачно заметил, что никого они не найдут. Так и вышло; вернее, кое-что всё же нашли — фейские круги из грибов, которые в этом сезоне расти не должны, обломанные ветки и порванный лоскуток от юбки на одной из коряг. Всем было ясно: произошло нечто очень важное и значительное, и девочек, скорее всего, уже нет в живых. Либо они стали пленниками в стране фей и теперь выберутся только через сто лет или того больше. — Жалко их, жалко, — заревела женщина, потерявшая от зубов Дженни дочь и про себя рассчитывавшая удочерить отважных сироток. — Они нас дважды спасли, а сами!.. ах, мамочки! Староста заметил, что это было чистой правдой, и что маленьким странницам нужно воздать по заслугам. Организовали хороший пир, оставили чёрного хлеба и молока за пределами деревни, кто умел писать — положили записки на дощечках и сожгли их в общем костре. Их поминали как детей, забранных феями, хотя никто толком и не знал, что случилось на самом деле. Скорее всего… Было жаль не только девочек, но и потраченных на них тёплых вещей: не то чтобы крестьяне из жадности поскупились бы на своих спасительниц, но теперь-то мёртвым или забранным в страну фей шерстяное платье и телогрейки уже ни к чему. Потом одна мать, разрешившись родами уже зимой, назвала девочку в честь одной из странниц, Тилли; у другой родился сын, но находчивый ум мамаши нашёл решение, и она придумала странное для мальчика имя Катлин. Про девочек много вспоминали, их находчивость и отвага стала основой для серии сказок, вообще не имевших под собой реального значения; людям не просто хотелось хвастаться и врать о незнакомых им детях, просто сами их поступки требовали героической предыстории — и каждый пытался прибавить их странствию большую значимость. Глазачка Тилли превратилась в дочь колдуна и фейскую повитуху, а высокомерная златовласая красавица Кейтилин — в сбежавшую принцессу, усыновлённую фейской семьёй. В этих рассказах было не так уж мало правды, но их рассказывали вовсе не за этим: дети оказались просто слишком странными и героическими персонажами для их маленькой и сонной деревеньки. Весной истории про девочек Тилли и Кейтилин вылезли за пределы деревни Сануорт: они поползли по торговому тракту, передаваясь от человека к человеку. И хотя эти девочки, казалось, побывали только лишь в одной деревне, но сказки про волшебных странниц из далёкого и загадочного Гант-Дорвена оказались довольно популярны. Кто-то из местных баронов достаточно наслушался историй про Тилли и Кейтилин, что собрал целый сборник сказок про них — с тщательным анализом каждой из придуманных историй. Книга в народ, конечно же, не пошла, но была хорошим даром для городской ратуши Бен-Хедерина: эту книгу с простенькой кожаной обложкой и пропахшими табаком страницами до сих пор можно встретить в главном здании города. Она стоит в шкафу за стеклом, и бургомистр тщательно оберегает её от пыли, от короедов, червяков и прямых солнечных лучей. А потом Тилли и Кейтилин дошли до города; но эта новость пришла в раскинутые по материку графства далеко не сразу. Увы, любые новости имеют привычку запаздывать; зато теперь к чудесам, творимым двумя скромными и благочестивыми странницами, добавились новые, куда более яркие и интригующие… *** В тусклом освещении поляны Паучьего Короля было одно место, где темень толпилась гуще всего, где пропадали тени и цвета, где мрак не рассеивался ни утром, ни днём. Это место не носило названия, но Паучий Король с сентиментальной нежностью возвращался к нему раз за разом: он оказывался единственным, кому было хорошо в этой первобытной темноте, кто её помнил и знал. Теперь эта темнота выпускалась лишь в особенные дни, когда свет звёзд и холодный отблеск луны не рассеяли бы её и не развеяли страх людей перед ней. Они уже, конечно, давно забыли о том, что дарит эта темнота, но их глубинная память, не связанная с их воспоминаниями, давала знать, что это такое и почему она небезопасна. *** Топот лошадей. Крики. Боль. Стон. Ржание. Фыркание. Шевелятся уши. Глаза. Случайно раскрытый рот. АААааааААААААААааааааао Вой. Звон металла. Лязг подпруги. Что. Хлопание ресниц. Следы. Звёзды за облаками. Ветер. Скорость. Глаза. Не человека. Скрип зубов. Ууууууууууууу. Вихри. Порывы. Не координирование. Расползлись по нему. Раскрытые пасти. Зов на помощь. Удар ножом. Течение струящейся крови. Ржание. Топот. Где-то. Страх. Перестук. Разрыв ткани. Метель. Шелест кожи. Биение конских хвостов. Натянутые поводья. Охота закончилась. *** О, снова она — та, что дарит жизнь. Та, что пропала для всех своих детей, но Паучий Король видел её регулярно во снах, которые, как известно, не совсем бесплотные страхи и мечтания, а место, куда после смерти попадают все феи; конечно же, она будет там. Она не привязана к одному месту, как её дети — или же как сам Паучий Король; она свободна, но лицемерно отказывается от неё, если только нужда не побудит её выйти на волю. Она отвратительна. Она прекрасна; а Паучий Король находил прекрасное в злобе и темноте. Но даже он понимал, что она прекрасна. Она не разговаривала с ним, просто буравила гневными голубыми глазами; смотрите, какая воительница! Конечно, она не принимает зло и тлен, тем самым отворачиваясь от его собственных детей — хороша королева! Его не пугали её взгляды. Он не боялся её гнева. Он лишь злился на то, что она отнимает его собственный сон. *** Именно так должен был выглядеть Гант-Дорвенский лес. Танцующие пары сходились и расходились в зачарованных пируэтах, лишь похожих на те, что исполняют крестьяне в дни своих праздников, но гораздо, гораздо древнее и волшебнее их. Везде было полно еды, в воздухе растекались блаженная нега, сладкая влюблённость и густое счастье. Феи, преисполненные этих чувств, никогда не ссорились и даже не могли подумать о злых делах. Страшный разгневанный Гилли Ду теперь выглядел прекраснее самого красивого земного мужчины, а маленький мальчик из рода Матушкиного Благословения отмылся от грязи и теперь походил на таких же славных очаровательных малышей из пажеской свиты Миртовой феи. Ах, если бы ей только удалось сделать Гант-Дорвенский лес таким же, как эта зачарованная поляна! Вересковая алодь изредка меняла свой цвет при смене сезонов. Сейчас она была тёмно-зелёная, с поблескивающими на листьях серебряными блёстками. Когда придёт зима, блёсток станет больше, но сама Вересковая алодь никогда не поддастся холоду и мраку зимы; в ней всегда тепло, в ней всегда хорошо, в ней счастливы даже те, кто раньше искал счастье в гневе и злых поступках. Существовала только одна фея, которая ненавидела Вересковую алодь. Музыка не смолкала, но музыканты ничуть не уставали. Иногда они присоединялись к празднующим, а их место занимали другие — такие же талантливые, как и предыдущие. Сколько чудесных песен было создано на этом нескончаемом торжестве прекрасных фей! И все они развеялись по воздуху: феям нет нужды сохранять свои изобретения. Зачем? Память создана людьми, а феи живут одним настоящим. Возможно, одна из рассеянных песен залетит в ухо прекрасному музыканту, и он сочинит такую балладу, что она перевернёт души слушающим. Но даже если этого не произойдёт — какая разница? Музыка должна быть мимолётной и неуловимой. Лишь доброта должна остаться в этом мире. Иногда Миртовая фея жалела, что у неё нет дочки. Она создала сотни фей, добрых и славных, как маленькие дети, но у неё никогда не было человеческих детей. Иногда Миртовая фея смотрела на Кейтилин и жалела, что не оставила её у себя. Подменышество — это ужасно, но эту малютку и так лишили родной семьи. Хорошо, что Миртовой фее хватило мудрости отдать малышку человеческим родителям. И всё же ей было ужасно жаль, что Кейтилин — не её доченька… *** Ткётся-ткётся полотно Паучьего Короля; ловко перебрасывают его лапки одну нитку за другой. Работа идёт, работа кипит, работа спорится — и вот, вскоре проступают на паутинной лёгкой ткани узоры из боли, отчаяния, горя и одиночества. То, что нужно. Это должен быть праздничный наряд, и Паучий Король вложил душу в его создание. Он нежно встряхнул его, не повредив тонкую работу своих собственных лап, и в холодном осеннем воздухе замерли капельки и пылинки. Ну что ж, девочки дошли до города. Какая потрясающая новость. Вот только зря они думают, что Паучий Король не сможет их оттуда достать. У вытканной Паучьим Королём ткани был свой собственный голос: голос тишины, голос мрачных предчувствий, голос осеннего холода. И этот голос говорил: «Вс… обрчно…» И тишина.