Я буду помнить Ики Хиёри

      Холод стоял страшный, казалось, весь громадный город, с его нечеловеческими домами, чудесными парками, разноцветными людьми и собаками, подошёл к границе фазового перехода и вот-вот полужидкие поплывут в бульонном воздухе.       По крайней мере, Хиёри видела всё это в обычной тарелки с куриным бульоном, который ей всунула Мисс Кофуку. Со зрением у девушки что-то происходило: оно и угасало, и обострялось одновременно. Все слегка укрупнилось и изменило плотность. Лица подруги стало жидковатым и предметы слегка текучи, но струение это было скорее приятным, к тому же оно по-новому выявило связи между предметами.       Кто-то подобрал снизу жалюзи, свет упал на тёмную жижу в бутылках, и она засветилась зелёным и тёмно-золотым. Жидкость стояла на разных уровнях, и в этом бутылочном ксилофоне Дайки узнал вдруг свою юношескую мечту. В те годы он написал множество патюрмортов с бутылкам. Тысячи бутылок. Может быть, даже больше, чем выпил… после смерти его сына… Нет, выпил всё-таки больше. Он улыбнулся и закрыл глаза.       Но бутылки никуда не делись: побледневшими зыбкими столбиками они стояли в изнанке век. Мысль ползла медленно и огромно, как рыхлая туча. Эти бутылки, бутылочные рифмы. И ведь музыка звучала… Скрябинская светомузыка, как оказалось при рассмотрении, была полным фуфлом — механистично и убого. Он тогда впервые прочувствовал, и стал изучать оптику и акустику. Но это всего лишь маленький отрезок его жизни.       В руке Хиёри дрожала ложка полностью налитого супа. Она замечала, как на ложке оставались отметины жидкого жира и укроп с перцем. А в голове царил полный бедлам, да и в горле всё высохло и ком вертелся, не давая сглотнуть слюну или этот противный бульон. А что же будет дальше? Скоро её «владелец» выйдет и поведает о будущем, но хотелось ли ей знать? Она с нерешительностью подняла ложку к губам.       Её сухие два пельменя не могли двигаться, как будто зубы не могли раскрыться и всё — капут. Страх обуял тело, это же всего лишь «будущее», ей придётся скорее всего, всегда быть рядом с этими неизвестными. Но в сердце они были довольно близки, что Хиёрин не чувствовала дискомфорта.       Кофуку поднялась с пола и кинула журнал с модной обложкой прямо на кресло. Она выпрямилась и потянула свой локоть вверх, кряхтя и выворачиваясь наизнанку. — Потягушечки! — промурчала Госпожа.       Кофуку открыла глаза. Она ещё чувствовала жар, идущий от нагретой крыши ветхого особняка. Мышцы ещё как будто отзывались на бурный побег по деревянной лестнице и это воспоминание во сне оказалось богаче самой памяти. Ведь произошедшее никуда не делось. Свет косился из окна прямо на Юки, и он жмурился.       Пока он был в сонном забытьи, в комнату зашёл Бог. С его волос капали на серую футболку капельки воды из скважины. Из-за примесей ржавой и чистой фильтрованной водицы, у него распушились волосы. А его бледная кожа отблёскивала ярким-серебром. А вот футболка вся окрасилась в тёмно-глиняный цвет из-за воды.       Хиёри обернулась и чуть-ли не подпрыгнула на месте. На лице у него красовались ссадины и царапины, но он очень пикантно выглядел в шортах, да и вообще в повседневной одежде, а не в навязчивом спортивном костюме. От которого всех его друзей тянула в сортир.       Бездомный Бог понимал, что Хиёрин — а теперь это её новое имя. Переживала в ту пору собственный крах: тяжёлую смерть. Чувство полной нереальности происходящего освобождало её от обычных человеческих тревог. Будущее, каким бы оно ни было, всё равно казалось ей лучше прошлого — позади было слишком уж погано и мутно. С этими лёгкими мыслями она отвернулась и впихнула в себя ложку остывшего бульона.       На столе стояли четыре тонкие матовые чашки, такие лёгкие, как будто они были сделаны из бумаги, и грубый терракотовый чайник. Печенье напоминало водоросли, а орехи были трехгранными, с тонкой скорлупой и розоватого цвета. Сама Кофуку присела за столик и сложив руки на животе совершенно тем же деревенским жестом, как делал послушный Дайкоку, с доброжелательными интересом смотрела на Юкине, склонив голову.       Шинки в этом время о чём-то глубоко задумался и смотрел на свои колени, поглядывая на нерешительные действия Ики. Почему-то у него крутилось совсем не то, что нужно. Он думал о Боге и его новой шинки. Ведь у Ято была непростая привязанность к этой девушке, да и сам он избавился с огромными усилиями от прошлого. Они были бы прекрасной парой, Ябоку и Хиёрин? Каждый из них нашёл в другом то, чего не имел в себе, и восхищался найденным. Подойдя в шестидесяти и поднявшись к возможным границам супружеской и человеческой близости, готовясь в длинной и счастливой старости, оба они несколько месяцев тому назад с пронзительным ужасом обнаружили, что их нити переплетены.       Но что за странная фантазия? Ведь будущее сложилось совсем по-другому. Они стали противоположными своей сущности. Она — человек, ставшая шинки и орудием массового поражения, не имеющая границ и не знающая боли, пока её никто не обучил. Над ней властвуют инстинкты и доля праведности, которая была с самого начала и зародилась в её хрупком маленьком детском тельце. Но, если взглянуть на неё, она осталась такой же девочкой, что и была при встрече. Её изменила та роковая автокатастрофа.       А что было бы, если она забила на паренька летевшего за котом прямо под автобус? Наверное жила бы с родителями, которые сейчас живут на могиле и оплакивают её сутками. В их глазах столько боли, что у Юкине не хватило сил, что бы не разрезать… Аккуратно обрезать их воспоминания, как будто лезвием проводить по вене или даже сосудам. Останется противное ощущение в животе и на языке.       А он? Бог — рождённый желанием мести, неизвестным полу-человеком, полу-бессмертным. Его детство… Оно напоминает, как яд ему о прошлом. Противоядие он искал целые века, но это была простая девочка с русыми волосами и с лучезарным именем — Ики. Вот только, как и его имя (Бог - бедствия) он стал для неё - катаклизмом. Ему нужна была семья, обычный храм, и так называемая — «слава». О которое он только задумывался, но не желал воплощать в явь. Юки помнил вкус и запах тех слёз, которые были пролиты на деревянную крышу маленького храма Ято-самы.       Собственный мир был размером в часовую стрелку. Но это был лучший подарок. Он был столько веков одинокий и, как кукла выполнял все поручения Отца. Марионетка в руках убийцы. Он не мог праведно думать, ему забивали мозги, забирали, отдавали, возвращали.       Они так дополняют друг-друга, но судьба сложилась иначе. Это не карты, что бы переигрывать и мухлевать для себя.       В телевизоре замелькали обрывчатые куски хроники. Какое-то ГКЧП, не лица, а обмылки, косноязычные, с подлость, заметной на лице, как плохие вставные зубы. — Да откуда же такие рожи берутся? — удивился Дайки. — А здешние что, лучше? — с неожиданным патриотизмом воскликнула Кофуку. — Всё-таки лучше. — Дайки подумал немного. — Конечно, лучше. Тоже воры, но застенчивые. А эти уж больно бесстыжие.       Снова повисла томительная тишина, а Ябоку присел за стол схватив рогалик и два ореха. Он не замечал косой взгляд Ики, игнорируя Кофуку, которая нависла на его спину. — Так и будем молчать? — не отвлекаясь от процесса, спросил Бог.       Хиёри остервенела и решила удалиться, не желая продолжать безответные переглядки и невыносимые муки и головную боль. Выпрямляя ноги, она задела стол и чашка с горячим чаем полетела прямо на руку Ябоку. Он писнул, и послышался скрежет зубов. Его рука набухла и покраснела.       Девушка начала извиняться, приложив к его руке холодный запечатанный пакет с брокколи, который пасанул через кухню Дайки. Юкине летал в свое прострации, не замечая происходящего. Но обомлел, когда перед глазами появились зелёные очи и ярко-розоватая чёлка Госпожи. — Юки, приём!       Он встряхнул голову и снова посмотрел на лицо Ики. В нём было столько страха и тревоги, её безжизненные глаза переполненные ужасом. Она просто уранила чашку и такой эффект? — Хиёри, успокойся всё в порядке…       Её руки тряслись и она вылила холодную воду из стакана прямо на свои колени, где лежала его обухшая рука.       Прости…       В уголках глаз появились слёзы. — Расскажи мне!