Сборник драбблов

Почему его пальцы такие светлые даже на фоне фарфора? Максим с трудом отрывает взгляд от чашки - Габриэль фыркает, морщится, сделав глоток кофе, и смотрит на него с каким-то дурацким и одновременно милым участием - Горький, да? Пересыпал, наверное, - он садится на колени, потому что сил нет видеть этот взгляд снизу вверх. Касается губами сомкнутых на фарфоре пальцев, проводит по каждому языком, когда осторожно вынимает из них чашку. Кажется, Габриэль самую малость протестует, но не давать же ему пить горький, пережжённый еще вероятно, кофе! Пальцы еще хранят тепло, и от этого их так приятно касаться. Самую малость пахнут чернилами от печатной машинки. Ленту менял Максим, Габриэлю не нужно было даже просить, и черные пятна от краски на его пальцах, а эти тонкие и белоснежные, белее дорогущего фарфора и, кажется, такие же хрупкие. Нельзя ему самому менять ленту, ну, совсем нельзя. - Ты же для меня старался, Максим… - Габриэль тянется за отставленной чашкой, но Максим останавливает его движение, упирается рукой в грудь. - Я его испортил… - но в ответ Габриэль только фыркает и все-таки дотягивается до чашки. Почему он всегда забывает, что Габриэль – он не только вот такой вот хрупкий и прозрачный, что он может быть куда настойчивей, чем кажется? И взгляд этот с участием и легким осуждением, он не за горькость, он за то, что пытался запретить. Леший. - Все равно, - Максим вскидывается, едва ли не с силой вырывает чашку из тонких пальцев и успевает донести ее до кухни, чтобы вылить еще теплый кофе в раковину. Остановился. Сжал край этой самой раковины. Выдохнул. - Максим? И снова, этот взгляд. Он абсолютно уверен, что если обернется, то увидит именно его - жалость, осуждение, все вот это - и Максим не оборачивается. Ждет минуты две - а может и три, и только после этого включает воду, плеснув себе немного в лицо, и споласкивает турку и кружку. Смывает окончательно остатки этого неловкого дурацкого кофе, который у него все никак не получается. Который так любит Габриэль. Сергей Корнеевич явно умел, и умел хорошо. Максим едва не грохает чашку о край раковины, собираясь поставить на полку. Ну, да, конечно. Выдыхает. Еще раз. Оставляет ее, несчастную, все-таки на столешнице, потому что сил нет. Габриэля он находит на кровати - белое и черное на алом - но не решается подойти ближе, отчего-то замирает в стороне. Внутри все еще клокочет этот проклятый накативший гнев - кофе, не удался, Сергей Корнеевич - и даже плеснутая в лицо холодная вода не помогла. Хочется как будто отмотать аудиопленку назад, перелистнуть страницы - на полчаса же всего, кажется. Когда они сидели с машинкой, и Габриэль печатал свою статью. Но нет, конечно же, нет. Максим замирает у угла кровати и старается отвести взгляд, но возможно ли это - от Габриэля? Все равно тянет смотреть на тонкие линии его лица, на глаза за стеклами, на расчерченную белым челку и чистую светлую шею... Габриэль снимает очки - как всегда нарочито-медленно, это при том, что они с простыми стеклами! Трет виски. Как... многозначно. Как... объясняюще! Вот что с ним, таким, сделать? Максим не знает. Не понимает, на самом деле, и всего того, что кроется в глубине голубых глаз тоже не понимает. И про кофе совершенно не понимает - это же самое важное и самое спасительное из чудес, но если его передержать, то в черной глубине поселяются чудовище. Как не понимает, не верит даже, что все зеленые луга Ирландии, бесконечные холмы, высокие небеса, тельняшки, растрепанные светлые волосы и теплые руки остались в прошлом. Наигрались. Но Максим - не понимает. И в глубине души, да, в общем-то, даже и не особо в глубине, Максиму бы просто хотелось, чтобы Габриэль отказался. Никуда не ездил. Просто сказал Сергею Корнеевичу "нет" и... но, конечно, же, о чем это он. Так не бывает. Так никогда не будет. Все, что есть у него - это все эти вздохи, взгляды из-под челки и потирания висков. Вот как сейчас, например, Габриэль встает по другую от Максима сторону, опустив плечи. Замирает... и даже оборачивается, надо же. Максим ловит его взгляд. Глубоко вздыхает. Сглатывает. И обходит кровать, чтобы обнять уже эти узкие плечи и поцеловать - не в губы даже, а куда-то в основание шеи. Но в ответ Габриэль только упирается руками ему в плечи и тихо-тихо качает головой. Хочется остановить его, сгрести к себе, смыть, сбить как-то эту всю тоску, и фарфоровость, и нарочитость, и тень жалости... Хочется, но он же знает, он никогда не сможет, он же, наверное, и любит это все в Габриэле именно так. - Прости, - Максим глади ладони, упершиеся в его грудь. - За сожженный кофе. За... прости, короче, - он пытается улыбнуться и поймать взгляд Габриэля. Габриэль удивлено изгибает бровь. Вздыхает. Кладет руки ему на плечи. Кажется, опять не говорит чего-то там, внутри, бьющегося в сердце как птицы, или, может быть, разворачивающееся бесконечностью городов с революциями и без них. Но все это - просто вздыхает в ответ на его извинения, и Максим в ответ хмурит брови. Тянется, коротко целуя в лоб, и касается все еще испачканные краской из печатной машинки и самую капельку холодными пальцами висков Габриэля, потирая их так, как обычно делает сам Габриэль. Тот вздрагивает, перехватывает его руки и отводит от висков. Качает головой, выскальзывает прочь, к машинке. Хочется остановить его, не дать уйти, да что же это, почему, я же хочу помочь тебе, Габриэль, не молчи, ну пожалуйста, не молчи, я не могу больше, когда ты молчишь! Максим ловит его за руку раньше, чем он успевает дойти до машинки. Притягивает к себе и обнимает, утыкая носом куда-то в плечо, и совершенно точно не давай вырваться. Собственное сердце от этого почему-то начинает биться размеренней, хотя грешная мысль - "а, что, от... он так же ускользал?" - бьется в висок. К лешему эти мысли. К лешему. Пожалуйста. - Не молчи, пожалуйста, Габриэль. Что мне сделать для тебя? - после паузы Максим целует темную макушку. - Максим... - после паузы, после положенных поверх его рук ладоней, после еще нескольких мгновений молчания. Только одно имя, и от него внутри что-то совсем теплеет, как на самом деле теплеет всегда, когда Габриэль зовет его по имени. Максим совсем чуть-чуть отстраняется, чтобы поцеловать тонкие губы, рукой перехватывая Габриэля в районе талии, чтобы не вырвался. Не надо. Не уходи. Пожалуйста. Я никому тебя не отдам. Габриэль даже отвечает на поцелуй, и у него почему-то привкус незнакомой Максиму морской воды, и чего-то такого этакого, осеннего, непонятного, как и сам Габриэль. Всего того внутри, несказанного, - вроде белых древа и сов за окном. Вроде грифонов. Всего того, что Максим и в словах-то не сможет выразить, и внутри себя самого, но на самом деле где-то внутри чувствует и совершенно не верит. Он утягивает Габриэля куда-то к кровати, осторожно, как будто боится разбить, опуская на шелковые покрывала. Целует губы, шею, виски, плечи, ключицы – пожалуйста, мне так важно быть с тобой, важно касаться тебя, вдыхать твой запах, пожалуйста, Габриэль – даже вжимая его в кровать, пытается быть нежным и осторожным, хотя это самую малость так сложно. Даже разводя его ноги и обхватывая пальцами его член, даже осторожно открывая смазку, даже входя в его тело. Габриэль цепляется за его плечи, сводит ноги за его спиной, выгибается навстречу прикосновениям и поцелуям. Максим не может сказать, что у него там внутри, но ему самому кажется, что в клетке его ребер какая-то огромная птица. Не сова и не чайка и даже, возможно, не грифон, хотя какая грифон птица. Огромная, бухающая куда-то в виски. Кончает он, ощущая как цепенеют мышцы и как сжимается Габриэль. Падает на кровать, сгребая его к себе. Никуда не отпущу. Никуда.